Сейчас напишет, мол, ещё ты красивая, я представляю, как целую твои розовые мягкие губы и возбуждаюсь, дымлюсь, у меня колом стоит, приезжай.

И я его заблокирую.

Жду его ответа, подошвой постукиваю по кузову, собеседник молчит.

Июнь теплый, небо синее, лёгкий ветер теребит свободное платье и развевает волосы, они лезут в глаза.

Прокручиваю на пальце позолоченный перстень - памятный подарок от пансиона, где я училась. Сняла бы давно сувенир, с содроганием тот кошмар вспоминаю, но отец запретил, считает, что это как отличительный признак для знающий людей.

Проверяю телефон.

И в ту же секунду экран вспыхивает принятым сообщением:

""А ещё тебя давно держат под контролем, не дают свободы, каждый твой шаг отслеживают. Но жёсткие рамки вредны. Ограничения спровоцируют, и не сегодня-завтра тебе сорвёт крышу. Бросишься во все тяжкие"".

Нога замирает в воздухе, перечитываю сообщение и с трудом сглатываю.

О чем это он?

Что за шутки?

По спине пробирается пот.

Ведь все так и есть, сначала интернат для девушек, а теперь два года под надзором домоправительницы отца.

Я только на каникулы и вырываюсь. А завтра у брата выпускной, и я рассчитываю на праздник, но если Виконт предложит увидеться...

Выберу его, да.

Поеду, хотя бы посмотреть на него, такого умного.

Но правоту его не признаю, печатаю:

""Ты психолог? Или экстрасенс? Если да - то я никогда не бросаюсь в крайности, а тебе зря платят зарплату, мистер Нострадамус"".

Запрокидываю голову, смотрю на проносящиеся машины. Ерзаю на капоте, в нетерпении проверяю сообщения, и уже хочу опять набрать маму, оторвать ее от суперважных дел, но тут на дисплее высвечивается конвертик от Виконта.

""Я никогда не ошибаюсь, маленькая. Кстати, у меня есть предложение"".

Предложение.

Это не про руку и сердце, какая глупость, но понимаю, что он хочет назначить встречу, и дух захватывает, то в холод, то в жар бросает, трепещу.

И не успеваю повторно пробежать глазами послание, как рядом тормозит серебристая ауди-кабриолет.

Смотрю сначала на телефон, затем перевожу взгляд на водителя.

Тот поднимает на макушку солнечные очки и растягивает губы в голливудской улыбке.

И у меня где-то внутри противно екает, отголосок памяти, которую я из себя вытравливала.

Какого черта. Он приперся.

- Марк, - сдерживаю недовольство и спрыгиваю с капота. - Тебя мама послала?

- Попросила, - поправляет Марк. - И тебе привет, Анюта, - мое имя с его губ звучит не ласково, а покровительственно, снисходительно. Он выходит из машины, приближается ко мне. - Что у тебя случилось?

- Все равно не починишь, - в моем голосе прорывается ответная язвительность.

Но я не представляю его, такого холеного, в этой своей белоснежной рубашке, ковыряющегося в запчастях и вытирающего масляные руки ветошью.