"

"Для верности провожу пальцами по щеке, нежной, сука, такой нежной, что можно только от одного прикосновения кончить!

Трогаю шею, спускаюсь ниже, к груди, к зацелованным мною за ночь соскам, к животу, плоскому и красивому, с мягкой пупочной впадинкой…

Она — совершенство, моя Шипучка. Она — мой самый сладкий кошмар.

В зоне — так точно.

Сейчас… Сейчас — нет. Сейчас она — моя самая сладкая реальность.

Нежность.

Радость.

Единственное, что есть чистого и светлого в этом мире.

Она не изменилась совсем. Все такая же красивая. Все такая же желанная.

Я глажу ее и вспоминаю, как она стояла вчера вечером, в своем красивом платье, прислонившись к двери, и глаза ее были огромными и манящими.

Испуганными, горькими.

Ждущими.

Я, когда летел, все придумывал, что скажу. Какими словами буду просить прощения. Буду просить разрешения опять быть в ее жизни. Благо, с Дальнего лететь прилично, было время порепетировать.

Да и до этого я пять лет времени не терял.

А вот увидел ее… И куда что делось. Ни одной мысли.

Ни одной, сука!

Стоял и жрал ее глазами, как маньяк.

Да и потом… Тоже, как маньяк, себя повел. Слова не дал сказать, сразу в кровать потащил.

И дело тут не в том, что по сексу соскучился. Хотя, и этого не отнять, а учитывая мою брезгливость в вопросе лагерных удовольствий, то и вообще. Сны с Олькой были благом, на самом деле. Хоть какой-то кайф.

Но это было не основное в тот момент. Нет.

Мне просто до боли, до ломоты в пальцах хотелось ее потрогать. Просто чтоб понять, я живой или нет? На самом деле это происходит, или нет?

У меня первый год отсидки после снов с нею, горячих, жадных, утром было постоянное дикое желание резануть себе по пальцам, по руке, заточкой. Просто чтоб ощутить, что я в реальности.

Что вот эта вот херня, которая вокруг сейчас происходит — и есть моя гребанная реальность. Та, которую я, сука, заслуживаю.

Сполна.

С самого начала.

С того момента, когда я, мудак самодовольный, похерил все, что у меня было. Одним движением.

Одной секундой.

Убил свое будущее, своего ребенка, свою женщину. Жизнь свою убил.

Я тогда выл в Крестах, ко мне подходить боялись.

Особенно после того, как передали от Васи маляву о том, что Олька ребенка потеряла.

Как я тогда не сдох — до сих пор не знаю. Хотел, очень хотел.

Но, видно, не судьба.

Со мной пытались говорить. И сидельцы, и менты.

Но глухо. Я просто замолчал, подписал все, что мне дали.

Братва подогнала грамотного адвоката. Он вывел всех из-под удара, многие отделались условками. Я пошел паровозом. И мне в тот момент на это было плевать.

Вася написал, что она меня не хочет видеть. И не приедет на свиданку. Не сказать, чтоб я ждал. После всего… Но, сука, надеялся. Почему-то, чисто по-мудацки, надеялся.

Но нет.

Моя Олька, которая уже была не моя, просто вычеркнула меня из жизни.