Он не хотел, чтобы голос прозвучал так злобно, когда прокричал Давиду вслед:

– Я всего лишь хотел тебя поздравить!

Давид обернулся и с горькой усмешкой сказал:

– Ты бы лучше Суне поздравил. Он сделал все, чтобы мы победили.

Петер кашлянул.

– Я… он… я не видел его на трибуне…

Давид смотрел в глаза Петеру, пока тот не опустил взгляд. Тренер грустно кивнул.

– Он сидел там же, где всегда. И ты это знаешь. Я в этом уверен, ты же наверняка пошел в обход, чтобы с ним не столкнуться.

Петер тихо выругался и отвернулся. Слова Давида прозвучали ему в спину:

– Я не наивный щенок, Петер, и прекрасно вижу, чем мы тут занимаемся.

Я займу место Суне, потому что время пришло и я это заслужил. Так что чувствую себя свиньей. Только не забывай, кто открыл ему дверь на улицу. Не надо делать вид, что это было не твое решение.

Петер в бессильной злобе крутанулся на месте, сжав кулаки.

– Выбирай выражения, Давид!

Давид не думал отступать:

– А то что? Ударишь меня?

У Петера задрожал подбородок. Давид не двигался с места. Наконец он презрительно ухмыльнулся. Один продолговатый шрам красовался у него на подбородке, другой – чуть выше на щеке.

– Не думаю. Ты ведь у нас Петер Андерсон. И за тебя на скамейке штрафников отдуваются другие.

Войдя к себе в кабинет, Давид не стал хлопать дверью. Он закрыл ее совершенно бесшумно. Больше всего Петер ненавидел его за это. За то, что Давид был прав.

Когда журналистка местной газеты брала у Кевина интервью, тот был совершенно невозмутим. Окажись на его месте кто-то из сверстников, он бы с ума сходил от волнения, а Кевин излучал спокойствие профи. Он смотрел журналистке в лицо, но не в глаза, а на лоб или ноздри, держался расслабленно, но не развязно, без любезности, но и без хамства, отвечал на все вопросы, но при этом ухитряясь не сказать ничего по существу.

Когда журналистка спросила о матче, Кевин стал рассуждать о том, что в хоккее «важно хорошо двигаться, забивать больше голов, создавать моменты». Когда она попросила рассказать, что значит для города и его жителей победа в финале, Кевин произнес, словно робот: «Для нас главное – сам матч, мы стараемся сосредоточиться на хоккее». Потом журналистка вспомнила, что игрок из команды противника, к которому товарищ Кевина Беньямин Ович в конце матча применил силовой прием, получил сотрясение мозга, на что Кевин не моргнув ответил: «Я не видел, как это произошло».

В свои семнадцать лет он умел держаться с прессой, словно заправский политик. Восторженная толпа унесла его, прежде чем журналистка успела задать другие вопросы.

Амат нашел в толчее свою маму и поцеловал ее в лоб. Та со слезами на глазах прошептала: «Иди, иди!» Он рассмеялся и, обняв ее, пообещал вовремя вернуться домой. Мать знала, что он врет. И была счастлива.