Но возможно, в таком месте – где не хочешь никого огорчить – действительно все по-другому.

Когда они наконец остались одни, басист допил пиво и тихо проговорил:

– Пожалуй, мне пора. Тут, как я вижу… много желающих поговорить о хоккее.

Беньи взял его за руку, обжигая шепотом:

– Нет… пойдем куда-нибудь…

Басист вышел в ночь и обогнул здание справа. Беньи выждал десять минут и тоже вышел, но свернул влево, сделал небольшой крюк через лес, потом вернулся обратно и увидел басиста. Тот брел между деревьями, спотыкаясь и бранясь себе под нос.

– Ты уверен, что умеешь играть в хоккей? Кажется, ты что-то сделал не так.

 – Басист, улыбаясь, кивнул на Беньины костыли.

– А ты уверен, что умеешь играть на бас-гитаре? Звук был такой, как будто ты ее весь концерт настраивал, – ответил Беньи.

Они закурили. Из темноты налетали порывы ветра, все усиливаясь, со свистом неслись по насту, но в последний момент как будто решали оставить парней в покое. Только слегка касались их, осторожно, как неуверенные пальцы в первый раз дотрагиваются до чужой кожи.

– Мне нравятся твои волосы, – выдохнул в них басист.

Беньи закрыл глаза, выпустил костыли, жалея, что мало выпил.

Мало выкурил. Он недооценил свой проклятый самоконтроль, а надо было его задушить, заглушить. Теперь он пытался отдаться чувству, но ладони, коснувшись спины парня, инстинктивно сжались. Басист вздрогнул, Беньи напрягся, перенес вес на сломанную ногу, чувствуя, как боль раскаленными иглами пронзает позвоночник. Мягко отстранился. Подобрал костыли и шепнул:

– Это… была ошибка.

Басист остался стоять один в темноте среди деревьев, по колено в снегу, пока номер шестнадцатый скакал обратно к «Овину».

– Большие тайны делают из нас ничтожных людей… – сказал басист.

Беньи не ответил. Но весь сжался.

Утро понедельника почти не принесло в Бьорнстад дневного света, словно ему так же не хотелось просыпаться, как людям. Тучи низко плыли над головами в капюшонах, полными тяжелых мыслей.

В «вольво» сидела мать и изо всех сил убеждала дочь, что та не обязана никуда идти. По крайней мере, сегодня.

– Нет. Надо, – ответила дочь, гладя мать по голове.

– Послушай… я не знаю, что они там пишут в сети… – всхлипнула Мира.

– А я знаю.

Поэтому я должна пойти. Будь я к этому не готова, я бы не стала заявлять на него в полицию. Теперь мне нельзя…

Ее голос сорвался. Ногти Миры отковыривали от руля крошечные кусочки резины.

– Не позволь им победить. Ты – дочь своего отца. Мая протянула руку, убрала с лица Миры упавшую прядь и ласково заправила за ухо.

– Своей матери. Прежде всего – своей матери.

– Любимая моя, я мечтаю, чтобы они сдохли. Убила бы их всех. Я всю контору на уши поставила, я не дам им ни единого шанса вы…

– Я должна идти, мама.