Массон пишет, что Долгорукий преднамеренно занял первое место в церемонии, “но в ту же минуту барон Дюран сильно толкнул его сзади со словами:

– Ну уж нет! Этому не бывать…”

При этом, если верить докладу Дюрана, он сказал Долгорукому: “Дипломатия – искусство более письменное, нежели устное, так потрудитесь сочинить письменный протест…”

– С личной печатью! – охотно отозвался Долгорукий, награждая любителя писанины громкой пощечиной…

Цитирую: “Миера, стоявший ближе всех к обоим посланникам, видел, как они волтузили один другого кулаками”.

Дипломатический протокол общения на кулаках никогда не фиксировал. Но это было как раз то, что и требовалось сейчас Мюрату.

Заметив драку, он отчетливо произнес:

– Господа! Вашу трогательную горячность я приписываю только поспешностью, с какой вы стремитесь лицезреть мое королевское величество. Остальное меня не касается.

Затем, обходя придворных дам, он весело шутил с ними о новогоднем извержении Везувия.

Из доклада графа Миера канцлеру Меттерниху: “Князь Долгорукий, конечно, будет утверждать, что он не брался за эфес шпаги, но я видел это своими глазами…” Из письма маркиза Галло князю Долгорукому: “Его величество (Мюрат.

 – В. П.) никак не мог себе представить, что… вы забудетесь до того, чтобы взяться за эфес шпаги, угрожая французскому посланнику”.

Гофмаршал Периньони подтащил Дюрана к престолу:

– Ваше королевское величество, – сказал он Мюрату, – посол Франции требует, чтобы ему было сделано удовлетворение за нанесение ущерба в его лице императору Наполеону…

Вот тут Мюрат понял, что, играя, он сильно переиграл.

Цитирую из Массона: “Он сам поощрял претензии Долгорукого и был бы готов одобрить его поступок… с другой стороны, он боялся ссоры с Наполеоном”, и, продолжая свою опасную игру, Мюрат решил “передернуть карту”: “Чтобы выйти из за­труднительного положения, он игнорировал оскорбление Дюрану, как представителю французского монарха…”

– При чем здесь Наполеон? – раскричался Мюрат. – Кладя руку на эфес “шпаги, русский посол нанес оскорбление не императору Франции, а лично моему королевскому престижу…

Во время следствия один лишь итальянец Тассони назло всем чертям заявил, что он ничего не видел – ни оплеухи, ни касания князем эфеса (за что Тассони и был предан анафеме самим Наполеоном, писавшим: “Он вел себя худо – ему нельзя было уклоняться от дела, если дело шло о достоинстве моей короны”).

Но дипломаты, побитые возле престолов, тоже никому не нужны, и Дюран понял, что карьера его закончилась.