Какое-то время продолжаем дико хохотать. Насколько хватает сил. Смех ведь тоже может быть утомительным.

Долго глядим в потолок, пытаясь восстановить слишком шумное и учащенное дыхание. Обрывочными вспышками приходят новые эмоции. Толкаются, замещая старые. Эти новые – не такие позитивные. Совсем другие. Неприятные, тревожные и жгучие. Их впускать не хочется. Только грудную клетку уже распирает болезненный приступ.

Не знаю, что будет завтра, да даже через час, но сейчас готова на все, чтобы не допустить негативное возгорание. В стремительных попытках задержать хорошее настроение поворачиваю голову к Ярику.

Отстраненно улавливаю, как от этого резкого движения трещат по ковру волосы.

– Нападай, Яр.

– Уверена?

Киваю, ощущая, как слезы заполняют и раздражают слизистую.

– Я дышать не могу… – вместо прямого ответа. Это ли не причина? – Только свет погаси.

– Отмени ты, на х*й, эту конституцию, девочка Президент! – порывисто выпаливает Ярик.

– Нет, нельзя!

– Иду в атаку.

– Свет!

Скрипит зубами, но все же вскакивает на ноги. Яростным вихрем по вверенной территории проходится.

Комната, ванная, кухня…

Хлопок, хлопок, хлопок…

Обратно в «кинозал» возвращается решительным, но не злым.

Замирая у выключателя, прошивает меня жгучим взглядом. Исследуя открытые участки тела, кожу воспламеняет. А вперившись в глаза, все внутри поджигает. Отзываюсь, не прикладывая усилий. Содрогаюсь от приятного и такого желанного волнения.

Последний хлопок. Полная темнота.

Сохраняю неподвижность лишь несколько секунд. Дыхание перевожу и поднимаюсь, чтобы стянуть с разгоряченного тела одежду. Ее на мне немного: штаны, трусы и футболка.

Пока Ярик пересекает помещение, полностью голой оказываюсь.

Он с приглушенным стуком опускается рядом со мной на колени, а я, совершая плавные и быстрые передвижения, заваливаюсь обратно на спину, увлекая при этом и его за собой.

– Ярик, я тебе доверяю, – ощущаю острую необходимость сказать это именно сейчас. – Ты во всем первый. Мой. И… Ты очень важен для меня, Ярик. Важнее всех на свете! Так нельзя, сама тебе говорила, но… Я тебя ревновала. Как глупый ребенок. Как очень глупый и очень избалованный ребенок! – громко выдыхаю, не переставая нервно сминать в кулаках воротник его футболки.

В этом признании изначально никакого сексуального подтекста и близко не подразумевается. Потому что ревностные чувства относительно Градского я испытываю столько, сколько сама себя помню. Это намного страшнее, чем влечение. Просто… он мой. – Мне всегда хотелось, чтобы ты был рядом. Чтобы хотел быть рядом! Чтобы в любой компании смотрел только на меня! Чтобы все-все знали, что именно я для тебя – номер один! Остальные после… Даже наши родители.