— Постарайтесь открыть… только осторожно. Я сейчас накину вам на глаза что-нибудь… сейчас.

На лицо легла ткань.

— Я читала, что после приступа эпилепсии нужно приглушить свет, — говорила она тихо, — и избегать резких звуков и запахов. Простите, я не должна была кричать, но я так испугалась.

Теперь она гладила его по волосам — осторожно, боязливо, очень нежно. Тротт пошевелился, открыл глаза — и тут же зажмурился. Даже из-под ткани свет ударил по мозгу так, будто в лицо направили прожектор — хотя они ночевали в стволе огромного папоротника, рассеченного молнией, и даже утром тут должен был царить полумрак.

Когда наконец свет перестал доставлять страдание, Макс слабыми пальцами сдернул ткань с лица. Алина сидела рядом с ним на коленях и жалко улыбалась, кусая губы. Он поднял руку, погладил ее по щеке. Глаза ее были сухими.

— Вы не плачете, — прокаркал он. Горло было сведенным, как при долгом крике на морозе.

— Как видите, — принцесса устало потерла свободной рукой глаза, и на лице ее осталась кровь.

— Откуда? — сипло спросил Тротт. Пошевелился.

Она с неловкостью показала ладонь. Глубокий порез до середины.

— Не успела еще залечить. Разжимала ножом вам зубы. Я читала, что нужно это сделать. Но на практике оказалось очень трудно. Это, — голос ее дрогнул, — это ведь эпилепсия, да?

Макс не ответил, повернулся на спину, глядя в небо — туда, где папоротник расходился двумя расщепленными половинками.

— Возможно, — сказал он наконец. — Как это выглядело?

— Я проснулась оттого, что вас начало трясти. — Принцесса приложила ладонь к рассеченной ладони, сосредоточилась. Тротт искоса наблюдал за ней: тело его постепенно отходило от боли, ледяная яма на месте сердца уже не беспокоила. — Мелкие подергивания, выгибание дугой, глаза открыты, но радужек не видно, проступившая сетка вен. Очень страшно было. — Она отняла ладонь, посмотрела на уже целую кожу и вдруг судорожно вздохнула. — Очень страшно, — повторила она, обхватив себя руками за плечи. Рвано вздохнула. — Это из-за Жреца?

От Алины, все усиливаясь, пошел знакомый жар, и Тротт вытянулся, сжимая кулаки, закрывая глаза.

Тьма внутри откликалась ее пламени, усиливалась, наполняя Макса силой. Тело оживало, боль и слабость уходили, утекали; наливались мощью крылья, и полыхающий огонь рядом вызывал такое желание схватить, вжаться, взять больше — все, что может дать, — что Макс застонал, поворачиваясь на живот и вжимаясь щекой в прохладное сочленение ствола.

Плеча его снова коснулась обжигающая ладонь, и он дернулся. А в следующий момент принцесса легла сверху, обхватила его руками, крыльями — как могла, неловко, застенчиво, — и по телу его словно прошла горячая волна.