От дурман-травы все шелковыми становятся. Из злой кошки течной сукой станешь. А мы еще и полюбовника твоего заберем. Если попытаешься чего удумать – я его на ленты резать буду. Самолично. А пока – плетей двадцать сейчас получит, за язык твой не сдержанный.

Щелкнул хлыст у сапога бандита, предсказывая, что сейчас будет.

Два взгляда – синий и фиалковый, вновь встретились. И на сей раз в обоих плескалась ярость. И не известно, чьей было больше.

- Ты эта... Мужик, одёжу сымай, мы ее чичас поделим. Да не попорть! Твоей бабе ее потом стирать и штопать, - шакал главаря подал голос, гаденько ухмыляясь ртом, в котором многонько зубов не доставало.

Не раз видать за длинный язык наказывали. А все не наука.

- Хлыст, а ты нам девку дашь спробовать? Давно бабы не было, нутро горит, – прогудел громила с близко посаженными глазками и тяжелыми надбровными дугами. Видать за силу в их отряде отвечает. Невысокий, но широченный, от сутулости ажно шеи не видно. Закинул тяжеленный кистень[2] на плечо и облизнулся, глядя на девушку.

Банда мгновенно оживилась.

- Ты, Первуша, губенку-то закатай! Куда тебе такая краля?

- Хотя я бы на себе ее покатал!

- После него не бабы, а старое мочало.

Если выживают.

- Ты ж порвешь, как в прошлый раз было.

- Так охота же… - скорбно поджал губы здоровяк, - может она хоть руками...?

Отряд нестройно заржал, кто-то даже закривлялся, изображая женские стоны.

- Ну-ка, цыц! Моя это девка. Сам ее валять буду. И для дела она пригодится, - блеснули колючие глазки из-под светлых бровей.

Велеслав, устроив девушку поудобнее, встал на ноги. Перевел глаза на лесной сброд, чувствуя, как холодная ярость наполняет душу. Они посмели открыть поганые рты на НЕЕ!

- Не рановато ли чужую женщину делите?

- Так и не твоя она! Эвон, у нее обручья брачного нет.

Нешто плохо просила? Неумелая? – визгливый шакал начал бесить более главаря.

- Так бы она хоть богов могла молить о заступничестве. И в селениях ее б не тронули, ежели мужнина жена. Здесь на Болотах только богов и боятся. Эх ты, полюбовничек… - это уже главарь решил к совести воззвать. Снисходительно улыбнулся, а в глазах ни грамма жалости. Перевидал он таких парочек… А ведь бывало и такое, что мужик сам свою бабу отдавал в надежде, что его не тронут. Таким главарь всегда самолично кишки выпускал.

Чтоб подыхал и глядел, как ее всей бандой насильничают.

- Не твоего ума дело, душегуб.

- И не твоего уже, мил-человек. Мое обручье носить будет, понял? Меня ласкать и охаживать. Пока ты в землице гнить будешь, - осклабился, послав голодный взгляд на Тамирис.

Чуть-чуть подобрался Велеслав, ни единым мускулом на лице не выдавая гнева. Только глаза потемнели до грозового-синего. От этой темной синевы бояре миргородские заикаться начинали, да только не знали бандиты лесные – кто перед ними.