Развалина… Кожа так плотно обтягивала череп, что Лют беспокойно сглотнул: живой мертвец из старых преданий должен выглядеть как-то так.

Однако выцветшие глаза из-под косматых бровей смотрели разумно, и обычных шуток насчет умаления в росте и путаницы братьев в этот раз Лют не услышал.

– Будь жив, княже! – Лют поклонился, и все кияне у него за спиной тоже склонились перед хозяином дома. – Я семь дней ждал под воротами… не смог удержаться и не поглядеть, ради какого дива ты отказывал мне в радости видеть тебя…

– В радости видеть ее! – поправил Етон, показав на супругу.

Рука его чуть дрожала. Невольно Лют снова взглянул на молодую женщину: она осталась невозмутима, лишь чуть дрогнули розовые губы. Представить этот цветок в хватке дрожащих костлявых рук было все равно что увидеть деву повешенной на дубу… Лютом все сильнее овладевало чувство жути, будто костлявая ведьма-мара тянула к нему свои ледяные руки. Казалось, в гриднице холодно, несмотря на огонь в двух очагах; Лют стиснул челюсти, чтобы не стучать зубами.

– Что тебе смотреть на меня! – продолжал Етон. – Мой вид едва ли веселил твое молодецкое сердце.

По привычке все свое считать самым лучшим Лют подумал: в Киеве и покраше найдутся, хотя ничье лицо при этом на память ему не пришло. Но и без того беседа их текла как-то неладно, надо было выбираться на правильный путь.

– Я привез тебе поклоны от моего князя, Святослава, его жены, княгини Горяны, и его матери, княгини Эльги, – сказал он, уклоняясь от разговора о красавицах. – Желают они тебе здравствовать еще много лет и править твоими землями, имея мир со всеми соседями, добрые урожаи и милость богов.

Умножения потомства, укрепления рода на вечные времена Етону давным-давно уже не желали. С тех пор как выяснилось, что проклятье Олега Вещего было не пустыми словами, это звучало бы жестокой насмешкой. Но сейчас Лют на миг заколебался: может, обзаведясь такой красивой женой, Етон вновь обрел надежду и хочет услышать эти слова?

Однако подобная мысль показалась Люту дикой, и он опустил лицо, подавляя улыбку. Ему было скорее жутко, чем смешно, и эта нелепая, сама собой просящаяся улыбка раздражала его самого.

– Святослав с супругой и матерью его прислали тебе дары в знак нашей дружбы, – добавил он, подняв лицо и стараясь овладеть собой. – Здесь черные соболя из Биармии, бобры и куницы из северных владений Святослава, вино из Царьграда. А твоей княгине, если будет на то твоя воля, я поднесу греческие паволоки и коприны, достойные ее.

– А откуда твой князь знал, что нужны дары для княгини? – Етон снова наклонился вперед, будто пытался уличить гостя в мошенничестве.