Длилась та война без малого пять годин. Соседи не только отпор дали, так ещё половину нашей страны завоевали. В нашем баронстве жаркие бои шли. Половину деревень выжгли.

Да тут старый король то помер, а на трон взошёл его сын Дарий. Он-то войне конец положил, с соседями мир заключил. Да только в последних боях погиб брат твой, Питер.

А батюшка пол руки потерял, мечом отсекло. Чудом лекаря выходили. А как вернулся он домой в порушенный дом да узнал, что Питера уже в живых нет, так и запил. Три годка уже пьёт. Что война не смела, то баронской рукой за питьё хмельное продано, аль выменяно.

Нянюшка тяжело вздохнула, я только теснее прижалась к тёплому боку женщины, ловя каждое её слово.

— А что не продано, то заложено. И никто барону больше в долг не даёт. Остались нетронутыми только три деревеньки да сама усадьба, маменькой ещё при жизни тебе завещанных. Она их в свою очередь от своей матушки получила — наследство знать это ваше, по женской линии передаваемое. Мужья то над ним власти не имеют. Вот их-то батюшка твой и заложил, продать-то твое наследство он не в силах. А кредиторы-то у порога, грозятся шею ему свернуть.

Вот тут он про дочь свою единственную и вспомнил! Да только и ты, пока тебе двадцать годков не исполнится, имуществом тем распоряжаться не можешь. Не продашь. Если только замуж не выйдешь. Вот барон и сговорился с соседом, чтоб тебя, голубку, тому замуж отдать, а самому приданым твоим распорядиться.

Ничего себе, папенька! Да как так можно, родную дочь, пусть нелюбимую, за выпивку продать? Интересно, кому он там меня сосватал? Я замуж не хочу! Была уже, хватит!

— Скажи, нянюшка, а что сестра Лусинда, она-то здесь зачем?

— Так ты и этого не помнишь? Ты же все эти годы при монастыре жила на попечении сестёр. Постриг принять собиралась. А как только б приняла, всё твоё наследство монастырю сразу перешло. Всего два годочка до пострига-то оставалось. Батюшка твой аж три письма матери настоятельнице написал с приказом домой тебя доставить, грозился до самого короля с жалобой дойти, что, мол, кровиночку родную не отпускают, а её жених дома дожидается.

В свете открывающихся обстоятельств, тяжёлые взгляды, бросаемые на нас сестрой Лусиндой, становятся понятны. У монастыря прямо из под носа увели очень жирный кусок. Вот только мне так и не понятно, зачем она в дорогу с нами отправилась?

— Нянюшка, а зачем она с нами едет, ведь я уже не в монастыре, домой еду?

— Так, мать-настоятельница наказала, чтоб присмотр был, монастырь, мол, за тебя отвечает, пока домой не воротишься. Вот сестра с тобой и поехала. Я ей ужо говорила, что встретила баронессу, кровиночку мою, и домой доставлю в целости и сохранности.