Это потом Док, он же Достоевский Тимофей Евгеньевич, закончит с отличием химико-биологический факультет, найдет хорошую работу и продолжит ставить не совсем законные опыты. А тогда, много лет назад, он был тощим, вихрастым и совершенно асоциальным парнем.

И да. Банда Черепа не всегда творила исключительно законные вещи. Но, как это часто бывает в жизни, иногда цель оправдывала любые средства. Даже влекущие за собой ответственность, согласно незабываемому Уголовному кодексу Российской Федерации.

— Зато останутся одни спокойные, — резонно заметила, пытаясь игнорировать настойчивый голос интуиции, вопившей о том, что просто так, Док звонить, точно не будет.

Не водилось за ним желания поболтать ни о чем, и уж точно он был не из тех, кто вот так напрямую может набрать номер и поинтересоваться, как дела у старого знакомого. И пусть нас связывало довольно много приключений, сваливавшихся на наши головы и остальные части тела, Док по-прежнему предпочитал быть в тени. Что, впрочем, не мешало его осведомленности, вот никак.

— Ей наняли адвоката, — привычно проигнорировав озвученную колкость, Док перешел сразу к делу.

И в его спокойном голосе не было ни грамма эмоций, простая констатация фактов. От которой меня передернуло, а руки вспотели, отозвавшись предательской дрожью. — Кто-то повелся на ее жалобные истории, разместил их в социальной сети. И дальше, как снежный ком. Волна репостов, волонтеры, благотворительные фонды. Пара интервью местным журналистам. Сама знаешь, профессионально строить жертву у нее получается лучше всего.

— Знаю… — прошептала почти беззвучно, с трудом разлепив вмиг пересохшие губы.

— В последние несколько лет она была стабильна, ее и так хотели передавать на амбулаторное лечение.

А в свете ее же историй, в которые она сама верит… В общем, адвокат собирается оспаривать ее лечение и восстановить ее в правах. Полностью.

— Полностью… — повторила вслед за другом, сползая вниз и закрывая глаза ладонью. — Док, скажи, что это не то о чем я подумала.

— Экстрасенсорика не моя область, — флегматично отозвался друг. И добавил, чуть тише и с нотками сочувствия, которого от него порой не могла добиться даже родная сестра. — Мне жаль, Мир.

Но именно этого она и хочет. Свою жизнь. Свою квартиру. Своих детей… Или, хотя бы одного из них. Не мне объяснять, что это означает."

"Тягостное молчание, повисшее в воздухе, могло рассказать о многом. Например, о том, что волна паники, поднимающаяся из глубины души, отключает все мыслительные процессы напрочь, оставляя один лишь животный инстинкт защитить единственного родного человека, во что бы то ни стало. О том, что мне бы разреветься, но слез почему-то нет, а глаза все равно чешутся и сердце болит.