– Что такого я тебе сделала?! За что ты со мной так поступил?! За любовь, за верность?! Ты мог купить себе любую! Есть много женщин, которые готовы на суррогатное материнство, есть благотворительные фонды и организации, которые помогают проблемным семьям добровольно! Но ты… ты решил взять себе девочку с улицы, как котенка подобрал, заставил полюбить, а сам… Сколько нас таких у тебя было?! Сколько?! Ты знал, что я одна на всем белом свете и чувства у меня к тебе были самые искренние…

Отворачиваюсь, шмыгаю носом, протираю мокрые губы ладонью, прикрываю глаза и выдаю глухо.

– Если бы мне пришлось бежать от тебя, я сделала бы все то же самое, но не отдала бы тебе своего ребенка!

Резкий разворот, и я сталкиваюсь взглядом с Умаровым. Таким я его никогда не видела, у него лицо перекошено и глаза горят каким-то дьявольским блеском. С такими лицами выносят смертный приговор. Казнят.

– Кто была эта женщина, Надежда?! Кто пришел к тебе?! Как ее звали?!

Голос у него рычащий, тихий, вгоняющий меня в состояние паники. Силюсь вспомнить, понять как ее звали, но… не получается…

– Я… я не помню… – выдыхаю едва слышно, – я была в состоянии шока… не помню назвала ли она себя…

Хмурится сильнее, у него тени по лицу скользят темные – темные. И голос доходит до шипящих ноток:

– Если ты мне сейчас лжешь, Надежда. Если ты посмела сочинить такую «правду», чтобы…

Не жду что он скажет, рука взмывает и ударяет по мужской щеке.

– Из-за этой «правды», Баграт, я вынуждена была выйти замуж за первого поперечного игрока, который превратил мою жизнь в ад с вечными карточными долгами и коллекторами, которые выбивают свое! Я не жила, я выживала и все только для того, чтобы ты не пришел и не предъявил договор, по которому я отдала тебе своего ребенка!

– Не было никакого договора! – рявкает так, что у меня уши глохнут.

Отпускает меня, пятерню запускает в свои волосы, отходит и как-то неуклюже садиться в кресло, упирает массивные руки в колени и прикрывает ладонями лицо.

Опять зарывается руками в волосы, а у меня… у меня слезы высыхают и настигает какое-то оторопелое состояние, своеобразный шок, потому что…

Потому что душа кричит, что что-то здесь не так…

Не такая реакция на мою речь должна была быть у Умарова…

Не такая…

– Три года, Надя, – слышу его глухой, рычащий голос, – три года я жрал землю и думал, что ты меня предала… три года я ломал себе руки, чтобы не найти тебя, чтобы не свернуть тебе шею… Три долбанных года я ненавидел себя за то, что женщина которую я приблизил, кинула меня как последнего лоха, подведя под бабки и под срок…

– Ч-что? – спрашиваю одними губами, голоса нет. Пропал.