Так что лучше я тут буду, а он пусть не женится, пусть ждет, когда мне исполнится восемнадцать, и я уйду из детского дома.

– Посмотри, что там, – кивает Тим на коробочку, я открываю ее и тихонько ахаю.

Маленькие сережки, гвоздики, с настоящими камешками, пусть и крошечными, но которые сияют как настоящие звездочки.

– Спасибо! – шепчу растроганно и обнимаю его еще раз.

От него пахнет чем-то родным, теплым. Домом. Тимур гладит меня по голове, и я готова так стоять вечность. Все восемь оставшихся лет.

Хочу, чтобы Тимур продел мне сережки в уши, но Инна Андреевна присаживается рядом и начинает мне помогать.

– Тимур, – в кабинет заглядывает Татьяна Борисовна, – ты уже поздравил Доминику? Зайди ко мне.

Он кивает ей, прощается со мной и уходит. Инна подводит меня к зеркалу, и мы вместе рассматриваем крохотные звездочки в моих ушах.

– У этого мальчика хороший вкус, – говорит задумчиво воспитательница, и я молча соглашаюсь.

Сонька тоже цокает языком, я знаю, что ей тоже хочется сережки, и не задумываясь протягиваю свои старые, купленные мамой.

– Возьми, Сонь, это тебе.

Мне не жалко, потому что у меня две пары, а у Соньки ни одной. У нее уши не проколоты, но она все равно счастлива."

"Бросается мне на шею, а потом бежит к девчонкам – хвастаться.

Иду обратно в комнату, но по дороге сворачиваю к кабинету директрисы. Если Тимур там, я попрошу его проколоть Соньке уши. Сам он, конечно, прокалывать не станет, пусть Инну попросит, в любой парикмахерской можно проколоть. Я бы ее сама отвела, но у меня нет денег.

Захожу в приемную, секретаря на месте нет, а из кабинета доносятся голоса Борисовны и Тимура.

Я не люблю подслушивать, нет, оно само собой получается. Я слышу свое имя, и ноги будто прирастают к полу.

– Зачем ты ходишь, Тим, зачем душу ей бередишь? – Борисовна выговаривает не зло, а как-то устало. – Разве ты не видишь, она влюблена в тебя? И это не детская блажь, детская прошла бы давно. А это уже четыре года длится.

– Я не могу ее бросить, Татьяна Борисовна, – голос Тимура звучит глухо, вымученно, – почему мне ее не отдают? Я клянусь, что у меня и в мыслях ничего нет. Но ей нельзя здесь, она такая домашняя девочка, у меня сердце переворачивается, когда о ней думаю.

– Потому что ты мужик, молодой здоровый мужик. Кто в здравом уме ее тебе отдаст? Год-два, и она взрослеть начнет, что ты с ней будешь делать, особенно учитывая то, чем ты занимаешься?

– Няньку ей найму, гувернантку, репетиторов разных… На кружки возить буду.

– Ты женись, детей нарожай и нанимай им мамок-нянек.

– Но Татьяна Борисовна, я…

– Послушай, Тим, – теперь и директриса говорит вымученно, – у девочки такая трагедия, семью вырезали, мы ей так и не сказали, тут психолог хороший нужен.