«Трус» — это самое мягкое, что услышал в свой адрес смертник, и я был склонен с ними согласиться. Никогда нельзя умолять врага о милосердии. Даже если проиграл, честь — это последнее, что остаётся с тобой. Не позволяй противнику отнять и её.

Следом шаг вперёд сделал коренастый и плечистый юноша с копной спутанных тёмных волос. В отличие от предыдущего оратора, он не просил о пощаде. Напротив, вскинув подбородок, смельчак обвёл площадь полным презрения взглядом и выплюнул:

— Будьте вы прокляты! И ты, князь, и вы все, кто прислуживает этому ничтожеству! Настанет день, когда ваши черепа будут украшать пики на городских стенах, а ваших жён и дочерей поимеют свинопасы! Вы…

Договорить ему не дали. Тяжёлый кулак палача обрушился на скулу юноши, заставив того пошатнуться. Голова безвольно мотнулась, из рассечённой губы брызнула кровь. Бунтаря грубо схватили за шиворот и оттащили назад. Толпа недовольно загалдела, требуя продолжения экзекуции.

Я стиснул зубы. Эти горожане жаждали хлеба и зрелищ, упиваясь видом чужих страданий. Ни сострадания, ни милосердия. Истинно звери, а не люди!

Вот почему, находясь у власти, я запретил проводить публичные казни. Они вызывали в подданных самые низменные эмоции. А это совсем не та участь, которой жаждет для своих жителей правитель.

По одному приговорённые произносили то, что считали нужным сказать напоследок. Кто-то рыдал, моля о пощаде, кто-то тщетно пытался разжалобить палачей историями о престарелых родителях. Нашлись и такие, кто, подобно давешнему смельчаку, выкрикивал проклятья. Толпа реагировала по-разному — то одобрительно шумела, то освистывала.

Я не слишком вслушивался в их слова. Речи, не подкреплённые силой, не значат ничего. Все свои усилия я тратил на то, чтобы достучаться до магического очага внутри. Если что-то и могло спасти меня, то только он. Однако неведомый яд путал мысли, и дремлющая искра магии никак не разгоралась."

"Наконец подошёл и мой черёд. Переборов дурман отравы и слабость, я ступил вперёд, расправив плечи и высоко подняв голову. Верёвка натянулась, неприятно царапнув кожу, но я не обратил на это внимания, всецело сосредоточившись на главном.

— Я не знаю, в чём именно обвиняется тот, чьё лицо вы видите, — мой голос прозвучал чуждо и хрипло, но я продолжил, с каждым словом обретая привычную твёрдость. — Однако я отвергаю и ваши обвинения, и ваше право судить меня. Ибо никто из смертных не властен вершить суд над венценосной особой. Хродрик Неумолимый отвечает лишь перед Всеотцом!

Если уж на новом жизненном витке мне и суждено сразу умереть, я сделаю это под собственным именем и с гордо поднятой головой.

Над площадью повисла звенящая тишина. Казалось, все, от простолюдинов до стражников в удивительной броне, потеряли дар речи.