Шарик – за ним, вдоль стеночки, беззвучный и невидимый в своем сером наряде.

Вдруг зазвучала музыка. Там в кабинете граммофон, он и заиграл, запел женским голосом. Песню Шарик слышал, «Три ворона» называется. Красивая такая, но грустная. Ее ребята из Англии иногда пели, когда тосковали по родине. У них она вроде «Милого Августина», все ее знают.

Японец завопил пуще прежнего:

– Эмма!

Распахнул дверь в четвертый бункер.

Вот тебе на! Там в кресле сидела баба. Рыжеволосая. Не шелохнулась, не повернулась. Шарик ее никогда раньше не видел. Как и когда спустилась в шахту, хрен знает.

– Эмма! – снова закричал японец. Кинулся, тронул бабу за плечо, а она возьми – и бух на пол. Стук глухой, неживой. Шарик не сразу сообразил, что это манекен.

Поражаться поражался, но что велено, исполнял: проскользнул в бункер, дверь за собой закрыл тихонько, хотя можно было особо не осторожничать – граммофон заглушил бы.

Теперь полагалось оставаться в закутке перед дверью, ждать команды. Шарик и остался, только рогатку приготовил.

Японец очумело пялился на манекен и даже не заметил, как из глубины комнаты, из полумрака вышел герр полковник. Кашлянул.

Этот повернулся, спрашивает:

– Кто вы? Где господин? Где Эмма?

Говор смешной такой, будто дурака валяет.

Герр Хентеш остановил граммофон. Стало тихо.

– «Эмма в Раю». Это единственное, что я должен тебе сказать. Черт знает, что это значит, да мне честно говоря и наплевать, – сердито пробурчал герр Хентеш. – Приказано – исполнил. Так в рапорте и напишу.

– В каком рапорте? – пролепетал японец. – Эмма… в раю?

Герр полковник подошел к нему ближе, с интересом оглядел.

– Чем это ты «особо опасен»? С виду не скажешь. Ладно, мне некогда. Заканчиваем спектакль.

У японца откуда ни возьмись в руке появился револьвер.

– Кто ты такой?! Где господин?!

– Ну, с револьвером всякий может, – разочарованно протянул герр Хентеш и приказал: – Кугельхен!

Выбить из руки револьвер с десяти шагов для Шарика был пустяк.

Клиент вскрикнул, схватился за ушибленную кисть, револьвер отлетел к стене.

Только теперь, обернувшись, японец увидел, что сзади есть кто-то еще.

«Ничего-ничего, я не вмешиваюсь, не обращай на меня внимания», – показал жестом Шарик. Его работа была закончена. Такой приказ: сопроводить и обезоружить, дальше господин полковник сам."

"Приказы нарушать нельзя, это самое худшее преступление. Вот первое правило, которому учат в Школе. Кто нарушил – смерть. А страшнее всего, что не попадешь в Рай. Бедняга Кнобль. Сам виноват, но всё равно жалко парня.

Японец нагнулся, вынул из-под штанины нож – левой рукой. Правая-то отшиблена.

– Это уже интересней, – сказал герр полковник и сделал шаг в сторону.

Оружие ему было не нужно. Он своими длинными руками мог такое вытворять – залюбуешься.