Он заказал портрет в память о своей благодетельнице. Она участвовала в корсарском походе, переодевшись в мужское платье. Сколько времени я провел перед этим портретом в отроческие годы, воображая, как мы с Летицией фон Дорн влюбляемся друг в друга!

– Фон Дорн? – удивился Эраст Петрович. – Мои предки тоже были «фон Дорны», пока не русифицировали свою фамилию. Это старинный швабский род.

– Значит, вы с Летицией фон Дорн скорее всего родственники! – торжественно объявил дез Эссар. – Она тоже прибыла в Сен-Мало откуда-то из Швабии.

– Поразительное с-совпадение.

Господин стал вглядываться в портрет, но распознать в этой мазне живое лицо было невозможно. Должно быть художник писал картину приблизительно, по описанию.

– Этот портрет принес мне некоторую толику славы, – сообщил дез Эссар. – Знаете, зачем я возил его в Париж? Я член Общества потомков корсаров, есть у нас во Франции такой почтенный клуб. Каждый год в конце декабря мы съезжаемся на торжественное заседание и обязательно устраиваем какое-нибудь действо. На сей раз затеяли конкурсную выставку картин с изображением предков. Я рассудил, что привозить Жана-Франсуа нет смысла. Знаменитым корсаром он не был. Где ему конкурировать с Дюгэ-Трюэном или Сюркуфом (между прочим оба наши, местные), а тут еще объявился потомок Карибского Чудовища капитана л’Олонэ. И я сделал ход конем. – Старик хитро прищурил глаз. – Я решил выставить Летицию фон Дорн. Пусть она не мой предок, но ведь тоже связана с историей рода. И что вы думаете? Единственная женщина-корсар вызвала огромный интерес у публики и прессы. Я получил первый приз, а фотографию картины опубликовали в «Иллюстрированной газете». Сейчас покажу.

Он полез в саквояж.

– Жаль, что я мало слушал рассказы отца, – вздохнул Эраст Петрович. – Он увлекался историей фон Дорнов. Может быть, что-нибудь знал и про Летицию. Хотя двести лет назад мы уже жили в России.

Я вежливо посмотрел на газетную вырезку, которую гордо продемонстрировал потомок корсара.

– Какой-то мсье, иностранец, так заинтересовался картиной, что захотел ее у меня купить, – продолжал хвастать дез Эссар. – Странный такой, в зеленых очках. Прямо влюбился в Летицию. Предложил тысячу франков. Потом три. Потом пять. Пять тысяч франков за скверную работу какого-то безымянного маляра! Она, честно говоря, и сотни не стоит. Я объяснил, что это семейная реликвия, которая не продается ни за какие деньги. Но все равно было очень приятно. Завтра утром придет гардьен и повесит портрет на самое почетное место, над камином.

Со славным мсье дез Эссаром мы расстались сердечно, потом бригадир отвез нас в соседний Сен-Мало и устроил в недорогом, но славном пансионе, окна которого выходили на крепостную стену и морскую ширь, мерцавшую под луной.