Опасность споткнуться при такой странной ходьбе его, по-видимому, не беспокоит Как и тяжесть моего тела.

Останавливаемся мы только на многоярусной уличной террасе, куда выходят все коридоры гостинично-туристического комплекса. Сюда можно подняться и с улицы — по широкой витой лестнице со скамеечками для отдыха на площадке каждого этажа.

Царевичев усаживает меня прямо так, в одеяле, на широкий парапет ограды спиной к великолепному лесному пейзажу. А сам подходит так близко, что меня обжигает смущением. Потому что его тело вклинивается между моих колен, заставляя их разомкнуться пошире.

— Я так больше не могу… — шепчет он. — Не могу думать ни о чем другом, и это бесит Ты превращаешь меня в какого-то подростка, Катя. Озабоченного и глупеющего от одного только взгляда девчонки с соседней парты. Посмотри на меня.

Я поднимаю на него глаза. Сердце взволнованно трепещет в груди, словно. испуганная птичка. Взгляд Царевичева давит на меня всей тяжестью откровенной мужской жажды.

— Оставь сегодня дверь своей спальни открытой, — вдруг просит он.

Я быстро облизываю губы.

— Артём.

— Сделай это, — с нажимом говорит он.

 — Я никогда больше не обману тебя. Обещаю.

Слегка отпихиваю его, чтобы не стоял так искушающе близко, и тихо отвечаю уже привычное:

— Ты всё ещё женат, Артём.

Он как-то горько-болезненно усмехается и неожиданно прижимает лицо к моей шее. Наклоняет голову ещё ниже и шумно втягивает воздух — словно зверь, наслаждающийся ароматом свежепойманной добычи. Чувствую жар его дыхания на своей груди сквозь тонкую ткань голубого платья.

— Я бы вошел в твою спальню тихо, пока ты спишь… — его глухой голос полон еле сдерживаемого желания, ласкает мою грудь своей ровной низкой вибрацией, — и разбудил бы тебя поцелуем.

Улыбаюсь и нежно, еле ощутимо касаюсь губами жёстких волос на склоненной передо мной голове.

— Это уже сказка не про Золушку, а про Спящую красавицу, — пытаюсь неловко отшутиться, чтобы снизить накал его будоражащей настойчивости.

Всё в том же положении Царевичев качает головой. От поглаживающего движения его лица на моей груди и шее у меня по спине пробегает глубокая сладкая дрожь.

— Ты всегда будешь моей Золушкой, Катя.

И эти твои туфли… — он резко поднимает голову, чтобы взглянуть мне в глаза. — Ты знаешь, где сейчас твои туфли, которые ты швырнула в меня тем грёбаным вечером?

— Нет. И где они?

— У меня в спальне. Под подушкой, — отрывисто сообщает Царевичев, и от удивления у меня непроизвольно приоткрывается рот.

— Ты спишь с моими туфлями под подушкой?

— Можешь считать меня идиотом. Или фетишистом… плевать, — его красивые губы кривит невесёлая усмешка. — Я хочу, чтобы ты была всегда рядом со мной, Катя.