Между двумя ударами сердца всполохом врасплох она ворвалась в его жизнь. Скользнула под кожу, словно подловив эту паузу, тишину, зазор — между двумя ударами сердца.

И ещё до того, как врезался в чёртово дерево, Вадим Воскресенский понял: моя!

Он оглянулся, чтобы перейти через дорогу — в её доме горел свет.

Моя. Однозначно и безапелляционно, без предисловий и лишних слов.

Он давно забыл, когда испытывал что-то подобное, да, наверное, никогда и не испытывал. И представить не мог, что на выжженном поле его души ещё способно что-то взойти, хоть один жалкий росток. А оно раз — и заколосилось ковром. Сочным, густым, зелёным.

«Так вот как это происходит!» — удивился он.

Укол в сердце, смертельная инъекция, всплеск гормонов — и всё, ты уже неизлечимо болен, уже не чувствуешь холода, не слышишь, что тебе говорят, потеешь и глупо улыбаешься, мокрый и офигевший, словно тебя только что окатили водой.

«Это волна, Маугли!» — тут же услышал он мысленно её голос и улыбнулся.

И лишь зуд во всём теле — невыносимое желание её слышать, видеть, чувствовать. Быть с ней. Открывать. Узнавать. Тонуть в ней.

Чёрт!

Снова зазвонил телефон.

«Да какого хрена ты звонишь, Кристина! — выругался Воскресенский, пока искал, в какой карман его сунул. — Ушла и ушла, всё, забудь про меня! Вычеркни мой номер!»

Ещё этот «Полёт Валькирий», что она поставила ему на звонок!

Да, он любил Вагнера, под него хорошо думалось, работалось, особенно под «Кольцо Нибелунга», но не на телефоне же.

— Да! — выдохнул Воскресенский в трубку.

— Кыс, — «О, боги! Только не кыс!» — Воскресенский закатил глаза. — Я переживаю. Ты, правда, в порядке?

— Нет, я валяюсь: мозги на снегу, кишки на асфальте. Мне кранты. Ты это хотела услышать?

— Дурак! Я же волнуюсь, — надулась она.

— Очень тебе сочувствую. Всё?

— Да.

— Пока! — Вадим нажал на «отбой».

Он связался с Кристиной просто чтобы не быть одному, с тоски, назло. Назло той, что…"

"Нет, о той, которую он боготворил, от которой сходил с ума, находился в болезненной зависимости, и которая вероломно его использовала и цинично бросила, он вспоминать не хотел.

Он и так истрепал себе всю душу, бесконечно прокручивая в голове то счастливые моменты, пытаясь понять, неужели всё это для неё ничего не значило, то плохие, поражаясь, насколько был слеп. Ему до сих пор снился день, когда он с цветами заходит в дом, а она там… с чемоданами, и писк сообщения «жёсткий диск отформатирован».

— Надеюсь, ты поймёшь и не будешь устраивать трагедии, — протиснулась она мимо него, ошарашенно стоящего в дверях.

Воскресенский горько усмехнулся. Если бы он вернулся двумя минутами позже, то не услышал бы и этого.

Чёрт, не хотел же, но мысли всё равно сворачивали в накатанную борозду.