– Я тебя не отпущу больше, поняла? – легкие касания пальцев становятся все сильнее и напористее, и вот уже не подушечки скользят по моей коже, а полностью ладонь, мягко и одновременно очень по-собственнически оглаживая, – забудь обо всех других мужиках.

Мне хочется усмехнуться, сказать ему, что он вообще может не беспокоиться. Какие еще мужики, боже мой…

Это мне стоит переживать, это же он с какими-то девушками по клубам…

Но язык не слушается, а гипноз его взгляда становится все сильнее, полностью отнимая даже самую маленькую способность думать и возражать.

– Я уже несколько месяцев ни о ком, кроме тебя… – шепчет он, наклоняясь снова и не сводя безумного взгляда с моего лица, скользя ладонями по голой, такой податливой и чувствительной груди, – словно заворожила… Ведьма. Всю ночь же… Всю ночь… А еле-еле совещание отсидел, веришь? Перед глазами только ты. Твои губы, – мягкий поцелуй, на который едва успеваю ответить, – шея, – укус, чувствительно-сладкий, выбивающий мучительный стон, – грудь…"

"Не могу сдержать дрожь, пальцы цепляются за его голые плечи, так эротично, так красиво бугрящиеся мускулами.

Запрокидываю голову, не в силах видеть то безумие, что он творит, спускаясь бесстыдными жаркими поцелуями все ниже и ниже…

Лампы над головой кружатся разноцветным калейдоскопом, сводя с ума.

И я кричу. Невозможно сдержаться. Невозможно прекратить это все.

И хорошо, что у нас соседи все работают в это время, а то был бы стыд…

Темные волосы, упавшие на лоб, делают Матвея еще моложе. И еще сексуальней.

Порочная улыбка, кончик языка, медленно, чувственно собирающий влагу с губ…

Боже…

Я погибла.

Я окончательно погибла.

Какая же это сладкая гибель…

Глава 27

– Короче, подставил меня Вовочка, тварь, под бабки, – вздыхает Вера, ставя на стол круглобокий фужер. Уже пустой.

Я банкую, добавляя нам градус в разговор. Потому что без градуса такое сложно нормально воспринимать. Без мата и нервов, по крайней мере.

Да и вспоминать весь этот ужас тяжко.

Вера, вон, до сих пор чуть-чуть голосом подрагивает, и зрачки красивых миндальных глаз расширяются.

Переживает, значит, моя железобетонная подруга.

Оно и понятно, я, если б Матвей не успокоил в самой понятной и самой эффективной манере, тоже бы до сих пор на измене сидела.

И в окно со страхом поглядывала: не появились ли у подъезда черные страшные машины того самого Свята.

Который когда-то был Тойчиком, по словам Леванского.

Вспоминаю жесткий тяжелый прищур холодных глаз, вздрагиваю невольно. Б-р-р… Какой, однако же, зверь вылупился из мелкого тойчика…

– Волынский вообще в курсе, что тебе пришлось пережить? – спрашиваю я, возвращая подругу к реальности.