У некоторых эта самая обсуждалка еще не выросла, а у самого мэтра меча тоже нет, один кусок гарды остался и тот почему-то крылан носит. За критику начальства обнаглевший ящер огреб тяжелую затрещину от полупрозрачной руки, покачнулся, чуть не свалившись в траву, и надолго выпал из обсуждения ввиду внезапно наступившей задумчивости.

Проблема инструмента оказалась настолько серьезной, что, увы, чуть было не аннулировала всю идею на корню. Даже Сиротка, у которого оказались весьма острые коготки, подвел меня, сразу картинно падая в обморок, как только я пыталась поудобнее ухватить его за ножку, чтобы поковырять Криса.

- Ладно, - сказал дракон, увидев, что я чуть не плачу. Поднял к собственной шее гигантскую лапу и… поддел приподнявшуюся чешую.

Кап. На мою руку темной слезой упала багровая капля. Растеклась длинной дорожкой до закатанного края рукава. Кровь дракона, которого я заставила травмировать самого себя. И вдруг стало так стыдно… Почему, почему я не поддержала сначала более простые методы? Не попробовала испугать, как предлагал Вуко. Или еще проще – отчего не попросила сделать еще несколько попыток оборота. Вдруг дело в количестве и на десятый раз все бы получилось?

На землю посыпались резанные, неудачно искромсанные кусочки красно-черной брони. Грубый коготь резал без скальпельной точности, и в какой-то момент показалось, что ящер специально не старался быть аккуратным. Не успела я протестующе вскрикнуть, останавливая дракона, как на мою ладонь легла искристо-багряная, налитая словно спелая вишня, абсолютно целая чешуйка. Сантиметра три на три, красиво округлая и почему-то все еще теплая.

- Будешь ее носить? – пророкотал Крис. – Вспоминай обо мне, ладно? Когда меня уже не будет рядом, когда мне придется улететь подальше, чтобы, потеряв разум, не стать безумным убийцей… когда все вокруг постараются быстрее забыть, что я здесь учился и мечтал… вспоминай, Кати. Пожалуйста.

Что? Пока мы придумывали способы его впечатлить, он уже все для себя решил. И судя по спокойной убежденности, это было не внезапное озарение. Он давно знал, готовился и ни капли не удивился, принял как должное. Так хронические больные смиряются со сроками, названными седовласыми профессорами. И, может быть, он специально обернулся на экзамене, устал растягивать неизвестность в постоянном опасении того, что должно было случиться?

Я сжала челюсти, подняла взгляд и положила правую, все еще саднящую ладонь на его раненую шею. Извини. Моя рука задрожала из-за бури нахлынувших эмоцией. От сожаления до пугающего осознания насколько я несерьезно восприняла происходящее. Извини меня, Крис!

Сжатый комок внутри меня распрямился хлестнувшей пружиной.

- Нельзя принимать поражение, даже если дело кажется безнадежным, - прошептала я.