Хозяин- самодур, трахающий приглянувшихся туристочек, внезапно превратился в заботливого и надежного мужика, ежедневно приносящего с охоты глухаря или тетерева. А то и парочку. Длинными

изматывающими ночами, когда малышка металась в жару, а Света, бледная и уставшая, обтирала ее уксусом, ездил на гору за Сергеем. А потом подменял Свету, давая ей час-другой передышки. Он сам варил из дичи насыщенный бульон и внимательно наблюдал, как Света по ложке вливает Олеське в рот теплое варево.

В какой-то момент он чуть было не ляпнул «За маму, за папу», но вовремя нашелся:

— За зайчика, за ежика и за Жиробаса!

Кот за время болезни Олеськи раздобрел и ни в какую не соглашался возвращаться в Курыгино.

Он словно приклеенный лежал у малышки в ногах и довольно мурчал.

— С ним так уютно, — слабо улыбнулась Олеська.

— Кот-мурлыка, — подмигнула ей Света, а сама подумала, что с девочкой в доме стало теплее и радостнее. Словно сам Гаранин потихонечку оттаивал от какой-то давней боли и уже смотрел на мир добрым взглядом. Каждый вечер, уложив Олеську спать, они запирались в комнатке, где стоял переносной душ.

И занимались любовью. Но назвать ласками те порывистые объятия или прикосновения никто бы из них не решился. Как только закрывалась дверь, каждый из них становился зверем и добычей одновременно. В ход шли зубы и ногти, а поцелуи превращались в неистовуюбитву языков. Да и сам акт любви по своему неуемному влечению больше напоминал поединок, где каждый будто стремился одержать верх и оставить на другом свою особую метку. Пуговицы на рубашках, кружевные трусики — мелкие потери, что несли стороны в любовной схватке, — не поддавались подсчету. А потом при свете дня на смену неистовой страсти приходила нежность, когда дорого каждое прикосновение или поцелуй украдкой. Арсений мог мимоходом огладить ее по груди, а она — взъерошить ему волосы. Или за столом потереться об ногу Гаранина и вызвать такой прилив эмоций, что даже встать из-за стола не получалось. Арсений поправлял край скатерти и, задумчиво щелкнув пультом, всматривался в экран телевизора.

— Ну, погоди, — шептал он сквозь зубы.

А Олеська, кутаясь в одеяло, смеялась:

— Ну, заяц, погоди!

Про Надежду никто и не вспоминал.

Она явилась, словно больная, на следующий день после того, как Света и Арсений забрали Олеську к себе. Несла какую-то чушь о том, что выпила у Петьки стопочку и проснулась только сегодня утром.

— Да я никогда, — повторяла с придыханием и истово крестилась. А потом, осмелев, ляпнула:

— Это, конечно, хорошо, что вы Олеську к себе забрали, а померла бы, к Маринке в рай попала б. Может, это судьба ее такая.