Инна осталась одна. Она умыла Марью Васильевну, привела в порядок кровать, а потом набрала номер мужа.

— Витенька, — сказала она в трубку, — я не смогу поехать. Марья Васильевна заболела…

Вернувшись домой после приступа, Марья Васильевна совершенно впала в детство. Виктор так и не простил жене, что они не поехали в Париж. Все соседи в доме благословляли Инну, а соседка по площадке так и сказала ей:

— Инночка, голубушка, дай вам бог здоровья за вашу доброту! Если б не вы, Марья Васильевна давно бы уже померла!

Сознание зацепило одно слово — «померла».

Инна представила, что Марьи Васильевны больше нет, и поняла, что ей нужно сделать.

Один за другим она перебирала планы убийства и от каждого отказывалась. Удушить женщину она бы не смогла. Утопить — трудно физически. Вытолкнуть из окна? Устроить удар током?

По утрам Инна смотрела в зеркало и не узнавала свое лицо. Неужели это она, Инна Востокова, владелица преуспевающей фирмы? Это она обдумывает, как избавиться от старушки, которой сама же и начала помогать?

«Ты в ответе за тех, кого приручил», — звучало у нее в ушах, когда она делала очередную попытку бросить Марью Васильевну на произвол судьбы.

Но теперь поступить так было совершенно невозможно — старушка стала почти беспомощной. Инна наняла сиделку, но после работы не могла не зайти в маленькую квартирку, в которой пахло болезнью. И, глядя в пухлое улыбающееся лицо, ненавидела и его, и себя, и собственную ненависть. У нее начинали дрожать руки, и однажды сиделка удивленно спросила:

— Что с вами, Инна Владимировна? Вам плохо? У вас даже лицо перекошено.

«Пора кончать с этим, — поняла Инна. — Иначе я сойду с ума».

В среду вечером она вышла из лифта возле квартиры Марьи Васильевны, обдумывая идею с передозировкой. И сразу на нее обрушились голоса:

— Инночка, беда-то какая!

— Инна Владимировна, — голос сиделки, — я не виновата! Она сама встала…

— Все там будем… Да уж и возраст-то у нее был…

Дверь распахнулась, и санитары вынесли в мешке тело.

«Умерла! — поняла Инна. — Сама умерла!»

Счастье и облегчение нахлынули на нее. Такое беспредельное счастье и облегчение, что она чуть не задохнулась. Инна закричала, лицо залило слезами, и она почти упала на колени перед мешком.

Кто-то подхватил ее под руку, соседки отвели Инну в сторону, уступая дорогу двум небритым мужикам с носилками. В сутолоке кто-то проговорил:

— Батюшки! Инна Владимировна, бедная, как убивается-то! Любила покойницу, прими господь ее душу.

Инна закрыла глаза и с облегчением потеряла сознание».

* * *— Все, милая, — сказал Максим, дочитав рассказ и откладывая рукопись в сторону, — твои построения ни к черту не годятся.

— Почему? — насторожилась Даша.