– Неужели четыре года только? – удивился он. – А мне казалось, пять.

– Убийство Вики Ереминой, девяносто третий год, – напомнила Настя. – Мы тогда с вами впервые вместе работали, меня вместо Володи Ларцева в группу включили, а вы жутко сопротивлялись и меня страсть как не хотели.

– А, ну да, ну да. Точно. Так что с колечком-то? Ты давай говори быстрее, у меня девочка эта, Немчинова, на одиннадцать тридцать вызвана, а на двенадцать тридцать – Соловьев, муж той убитой женщины, у которой кольцо было похищено. Опознание будем проводить. – Он посмотрел на часы. – Даю тебе на откровения двадцать минут.

Уложишься?

Настя, стараясь быть лаконичной, рассказала о своих подозрениях по поводу Василия Петровича Немчинова и его причастности к истории с кольцом.

– Понимаете, Константин Михайлович, Лера утверждает, что кольцо ей подарил Барсуков, и если это правда, то встает вопрос: а где он его взял? Кольцо дорогущее, проходит по убийству, оно долгое время стоит на учете как похищенное, но нигде не всплывает, ни в золотоскупках, ни в ломбардах, ни у барыг. Ну нигде. Как в воду кануло. И вдруг объявляется у парнишки, который находится в контакте с недавно освободившимся из мест лишения свободы человеком.

Вы разделяете мои подозрения?

– Вполне, – согласился следователь. – И что ты хочешь, чтобы я сделал лично для тебя?

– Поспрашивать Леру Немчинову поподробнее об отношениях Барсукова с ее дедом. Мне кажется, она чего-то недоговаривает. Их контакты должны быть более тесными, чем она нам пытается преподнести. Потрясите ее как следует, а?

– Она меня еще учить будет!

Ольшанский театрально воздел руки к потолку, словно призывая небесные силы в свидетели такого непочтительного отношения к своей особе.

Рукав пиджака при этом немного съехал, обнажая белоснежный манжет рубашки, на котором рядом с запонкой красовалось свежее пятнышко от синей шариковой ручки. Это было неизбывно, Константин Михайлович умудрялся моментально мять и заляпывать одежду, тщательно отстирываемую и любовно отглаживаемую чуть ли не ежедневно его женой Ниной.

– Нет, вы только посмотрите на эту нахалку! – продолжал он. – Ты что о себе возомнила, Каменская? Ты думаешь, я хуже тебя знаю, что и как надо делать? Я тебя спрашиваю, что я могу сделать лично для тебя.

А что нужно делать для пользы уголовного дела, которое я расследую, мне известно в сто раз лучше, чем тебе.

Это было, правда в сильно смягченной форме, все то же хамство, которого так боялась когда-то Настя, но теперь грубоватые слова не могли ее задеть. Теперь-то она понимала, что Ольшанский просто шутит, может быть, несколько неуклюже и своеобразно, но без злого сердца.

– А вы меня не запугивайте, я все равно знаю, что вы меня любите, – сказала она весело.