Отпустив всех уже в первом часу ночи, Максим Иванович расстегнул ворот кителя: накурили, надымили, нужно проветрить. Сам он не курил, но запрещать это даже в своем блиндаже не мог. Поблизости равномерно тарахтел движок, его выключат, как только Максим Иванович ляжет спать.

— Товарищ генерал, — доложил адъютант, — вас дожидается новый начальник автослужбы.

— Что ему нужно?

— Доложиться о прибытии, вступлении в должность.

— Пусть доложится начальнику штаба.

— Я ему так и сказал, но он настаивает.

— Хорошо, пусть зайдет.

Максим Иванович наклонился над картой. Мысль о том, что сроки наступления могут быть передвинуты, не оставляла его. К этому надо быть готовым, приказ может поступить в любую минуту…

Скрипнула дверь. Максим Иванович оторвался от карты, обернулся…

В дверях стоял офицер в старой, но хорошо сидевшей на нем шинели с полевыми погонами, в фуражке, в кирзовых сапогах. Лица его не было видно, неровно горевшая лампочка освещала только стол с разложенной на нем картой…

И все же что-то отдаленно знакомое почудилось Максиму Ивановичу в этой фигуре, молча и напряженно ожидавшей его у двери, что-то тревожное шевельнулось в душе…

Офицер бросил руку к козырьку, четко произнес:

— Товарищ генерал! Гвардии майор Панкратов прибыл в ваше распоряжение для прохождения службы.

Откинул руку, продолжал стоять по стойке «смирно».

Не может быть. Неужели?!

— Ваше предписание! — внезапно осевшим голосом проговорил Костин.

Офицер вынул из планшета предписание, шагнул вперед, протянул его Максиму Ивановичу.

Но тот отвернулся к столу, подтянул на ролике провод, лампа поднялась, осветила весь блиндаж, и, когда Максим Иванович снова повернулся к офицеру, он уже ясно видел — Саша!

Максим Иванович взял предписание… Да, точно, Панкратов Александр Павлович…"

"Он поднял глаза… На него смотрело его детство, его юность, его Арбат… И Максим Иванович не удержался, помимо воли спросил:

— Саша, ты?

Голос его дрогнул…

— Я, — ответил офицер.

Саша… Живой… Откуда он взялся? Как? Каким образом?

Максим Иванович прошел не только войну, он прошел в предвоенные годы — и 37-й, и 38-й, в 39-й. На его глазах арестовывали, объявляли врагами народа хороших командиров, верных товарищей, испытанных в боях в Испании, на Хасане, на Халхин-Голе. Были ли они на самом деле врагами? Он не хотел в это верить и не мог не верить, иначе невозможно было бы служить делу, которому отдана жизнь. Правильнее всего было не думать об этом. Эти люди сгинули, перешли в иной, неведомый ему мир, из которого нет возврата никому.

И вот из этого мира возник Саша. Через десять лет! Как он их прожил? Как уцелел? Почему направлен именно к нему, в его корпус? Что стоит за этим? Зря показал, что узнал его, зря назвал Сашей…

Офицер снова поднял руку к козырьку.