Он же обещал, что не тронет!

Но не могу себя остановить.

Настолько сильно возмущает все происходящее, незамутненность Байматова, полностью уверенного в своем праве, которое он реализовал так по-неандертальски. Не могу молчать!

Дома мама никогда не позволяла себе перечить отцу, голос не повышала! Но у моих родителей другие отношения. Они любят и уважают друг друга! И меня воспитывали именно в любви и уважении. Я понимаю, что в семье должен быть главным мужчина, это нормально, естественно. Но так же нормально и естественно уважать женщину, любить ее, беречь!

А не красть, словно барана, не запихивать в багажник! Никогда не прощу! И не смирюсь!

— Понравлюсь, — коротко давит тоном Байматов, не сводя с меня пристального взгляда, — переделаю.

— Интересно, как, — фыркаю я, — пока что вообще не стараешься.

— А как я должен стараться?

— Например, хотя бы поговорить со мной, прояснить ситуацию… Перед тем, как свататься."

"— Поговорить? — Байматов неожиданно встает, плавно, текуче, движется ко мне. Я лишь сильнее напрягаюсь, невольно подаюсь назад, прижимаясь спиной к холодному стеклу.

Наверно, мой испуг отражается на лице, потому что Байматов тормозит в паре метров, стоит, смотрит, засунув сжатые в кулаки руки в карманы.

— Поговорить? — повторяет он, — а как с тобой говорить, Мадина? Ты же шарахалась от меня так, словно чудище из сказки видела! Ни слова доброго, ни улыбки! Только холод и надменность!

— Ну так и зачем тебе такая? Которая зверя в тебе видит?

— Не знаю… — Данияр отворачивается первым, словно не выдерживает моего напряженного взгляда. И вопрос мой его обескураживает. — Не знаю…

Мне удивительно, насколько растерянно звучит сейчас его голос.

И он, этот большой, сильный, жестокий и безжалостный зверь, почему-то сейчас не страх вызывает, а… жалость?

— Ты думаешь, я не пытался? — он говорит непонятно сейчас, словно не со мной, а сам с собой, смотрит в сторону, злится, ноздри раздуваются, — думаешь, я… Ай, пошло оно все!

Он делает шаг к груше и лупит ее раз, другой, третий…

Я смотрю, как раскачивается неповоротливая каменная туша, и невольно взгляд тормозит на вздувшихся в диком напряжении мускулах. И костяшках, которые сейчас красные и того и гляди лопнут…

А Байматов не замечает! Он вымещает на груше свою злость, ярость, ненависть даже… Бессилие?

Я точно чего-то не понимаю, да?

Стук в дверь освобождает меня от необходимости комментировать происходящее.

На пороге появляется горничная с подносом.

Молча, не глядя ни на кого, проходит, быстро сервирует низкий столик в дальнем углу комнаты.

Так же молча уходит.

Наблюдаю за ней, не пытаясь позвать на помощь. Убеждаюсь лишний раз, что никакого у меня нет выхода отсюда. Кроме того, что расписал Байматов.