— Дан, — опять повторяет она, глубоко вздыхает. — Час назад мне звонила Кристина, — замолкает, а меня всего выворачивает. Эта мразь что-то наговорила Дюймовочке? Обидела ее?!

— Что она от тебя хотела? И как эта сука, узнала твой номер?

— Дан, — снова повторяет мое имя, как будто не может ничего вымолвить.

— Дюймовочка, хорошая моя, не молчи, ответь, пожалуйста. Что случилось? Что наговорила тебе Кристина? — сжимаю наши сплетенные пальцы, пытаясь согреть ее ледяные ладони, унять ее дрожь.

— Дан, она звонила тебе утром, но не нашла тебя, — хочу ее перебить, сказать что мне плевать на звонки этой суки.

Но сжимая губы, молчу, чтобы дослушать Дюймовочку до конца. — Она сказала… сказала, — опять глубоко вдыхает. — Она сказала, что сегодня утром, в пять утра, твоего отца не стало, — наконец выдает она, не прекращая смотреть мне в глаза. Ничего не понимаю, что она говорит?

— В смысле не стало? А где он? — спрашиваю, но в глазах Дюймовочки уже написаны все ответы. Тело пронзает острая боль, простреливая грудную клетку. Мне кажется, я не могу вдохнуть.

— Дан, он… Александр ум…"

"— Замочи! Не продолжай. Не хочу этого слышать! Я все понял, — вижу, как глаза Ксении наполняются слезами.

Высвобождаю руки из ее захвата. Нет! Она ошиблась. Мой отец жив! Я только вчера с ним разговаривал. Сегодня нам надо ехать в клинику. Кристина! Эта тварь соврала! Я игнорировал ее, и она решила пойти на крайние меры, чтобы я ей перезвонил. Сейчас я позвоню отцу, уточню время нашей встречи. А после, поеду и убью эту тварь Кристину, чтобы больше так не говорила. Подхожу к окну, открываю его. Глубоко вдыхаю сырой озоновый воздух, смотрю на дождь, набираю номер отца. Телефон отключен. Набираю еще раз, и еще, и еще. Изнутри разрывает адская боль, страх, неприятие произошедшего. Не могу смириться с тем, что сказала Дюймовочка. Набираю мать. Она не берет трубку. Слушаю монотонные гудки: один, второй, пятый, десятый. Сбрасываю, набираю еще раз. Опять гудки, которые режут мне слух, отдавая фантомной болью в груди. После долгого и мучительного ожидания мать, наконец, поднимает трубку. Внутри загорается какая-то призрачная надежда. Но как только я слышу поникший, убитый, еле слышный голос матери… Надежда рушится, рвется, разбивается вдребезги, разлетаясь на мелкие осколки.

— Где отец? Дай ему трубку! — требую я, хотя уже понимаю, что этого не произойдет. Мать молчит, а через минуту, начинает рыдать в голос, разрывая мне сердце.

— Как?! Как это произошло!? Я разговаривал с ним вчера вечером. Все было хорошо?! — требую ответа.

— Он… всхлипывает она. — Да, вечером все было хорошо. Ему было даже лучше, чем позавчера. Он сказал, что боль отступила. Хорошо поел, посмотрел со Стасом футбол, даже спорил с ним по поводу игры. Мы легли спать.