— У тебя было там много мужчин?

Она удивленно развернулась к нему, почти коснувшись его лица своей кожей, и посмотрела на него широко открытыми золотыми глазами. Потом ее взгляд как-то неуловимо выразил ее подозрение в том, что Ульрих идиот, но продержалось оно всего мгновение, после этого исчезло, сменившись выражением какой-то душевной усталости, и она разочаровано отвернулась. Потом спокойно сказала:

— Ни одного. Ни там, ни где бы то ни было еще под этим небом. В этом мире у меня был только один мужчина. И ты знаешь, где и кто он.

— И это совершенно не твое дело.

Но, выслушивать твои дальнейшие допросы по этому поводу у меня сегодня нет настроения, — закончила она.

Он не мог объяснить, почему ее слова, пусть и сказанные так оскорбительно, согрели его сердце. И он им верил. И доверчивым человеком он не был.

Он все же спросил, чтобы развеять последние сомнения:

— А как же твоя семья?

— Они просто моя семья. Дети и старики.

— Твои дети?

— Нет, — и добавила, предвосхищая новый вопрос — У меня нет детей. И никогда не было.

Он все-таки задал его, но уже другой:

— Ты ждала меня на дороге, когда мы встретились в первый раз?

Она горько усмехнулась.

— Если бы я тогда знала, что встречу там именно тебя, я бы не пошла по этой дороге.

Так влюблена она в меня или нет, — никак не мог решить Ульрих. Почему-то ему казалось, что ее тело льнет к нему, что ее душа как-то неуловимо тянется к нему. Но она была такой бесстрастной, такой спокойной и такой безразличной.

— Ты говорил с Ульрике. — вдруг сказала она.

— Почему ты так решила?

— Потому что я с ней говорила. И вопросы, которые ты сейчас задаешь, заставляют принять такое решение.

Значит, все-таки эта маленькая лгунья все придумала, с досадой подумал рыцарь. Он не знал, чувствовать ли ему облегчение или огорчение, от того, что ведьма не любит его, никогда не любила и что до первой встречи даже не знала о его существовании. Но, знал, что надо было что-то делать сейчас. Что-то решать с ней, куда-то ее деть. Он не жалел, что спас ее. Он чувствовал, что если бы не спас, то его жизнь стала бы намного тяжелей от груза сознания этого. И он не мог объяснить, почему ему так хотелось, чтобы она жила.

Он спросил:

— Хочешь, я отвезу тебя к семье?

— Нет.

Они уже далеко от меня.

И добавила:

— Я обещала позволить себя убить, если их отпустят. Из-за меня могли пострадать они.

Почему-то это больно укололо его. Он тихо сказал:

— Ясно. Но, думаю, 'Я не позволю тебя убить.

И добавил:

— Если они уже далеко, тем лучше. Но, я мог бы не позволить убить и их.

— А я не смогла. И сейчас, наверное, их все-таки попытаются убить.

— Не попытаются, пока ты не знаешь о том, что им угрожают. И не убьют, если ты скажешь мне, где они живут.