Однако она изо всех сил пыталась сократить текущие расходы и не тратить больше десяти фунтов в неделю из тех денег, что хранились в потертой жестяной банке из-под сигарет с изображением Ютландского сражения[1], доставшейся ей в наследство от Берни. Казалось, деньги исчезают из нее каким-то неведомым образом, и это никак не соотносится с фактическими расходами. Она поступила опрометчиво, поверив Бивису, когда он заявил, что умеет держать в руках отвертку. Она просто забыла, что Бивису любая работа импонировала больше, чем та, которой он должен был заниматься.

Он сказал:

– Если закрыть левый глаз и вот так повернуть голову, то выглядит нормально.

– Предлагаю не рассчитывать на то, что нас будут посещать исключительно одноглазые кривошеие клиенты."

"Корделия взглянула на Бивиса: на его лице отразилось страшное отчаяние, в какое только может впасть человек, узнав о начале ядерной войны. Она тут же почувствовала смутное желание ободрить его после столь явного проявления непрофессионализма. В число неприятных аспектов роли работодателя, для которой, как ей казалось, она совершенно не годилась, входило чрезмерное беспокойство за чувства подчиненных вкупе со смутным ощущением вины.

А это было уж совсем необъяснимо, поскольку, строго говоря, она не являлась непосредственным нанимателем Бивиса или мисс Модсли. Оба приходили из бюро по трудоустройству мисс Фили раз в неделю, когда в агентстве накапливалось достаточно работы. К этим двоим обычно не выстраивалась очередь из нанимателей, и они, как правило, оба, что было весьма подозрительно, неизменно оказывались свободны, когда требовались их услуги. Оба добросовестно относились к работе, были честны и искренне преданны ей. Оба, без сомнения, оказали бы ей качественную секретарскую помощь, если бы она наделила их такими полномочиями. И она переживала за обоих, потому что знала: любая неудача агентства ранит их так же, как и ее. Мисс Модсли расстраивалась больше. Она была кроткой шестидесятидвухлетней женщиной, сестрой приходского священника, и жила на пенсию в крошечной комнатке в южном Кенсингтоне. Именно вследствие своей кротости, возраста, некомпетентности и девственности она только и делала, что работала в машинописных бюро, с тех пор как скончался ее брат. Бивису с его услужливостью и налетом корыстности было гораздо легче выжить в лондонских джунглях. Он якобы был танцовщиком и в свободное время подрабатывал машинистом, хотя слово «отдых» едва ли можно было применить к беспокойному мальчику, который если сидел, то вечно ерзал на стуле, а стоял всегда на цыпочках, растопырив пальцы и широко раскрыв глаза, с таким напряженным видом, словно готовился взлететь.