Я же откинулся на спинку кресла.

В кармане зазвонил телефон и я чертыхнулся. Кому неймется среди ночи? Вытащил аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Васильева, о котором я уже успел забыть. Нажал на кнопку приёма вызова и поднес трубку к уху:

— У аппарата."

"— Павел Филиппович, надеюсь, я вас не разбудил, — послышался в динамике возбуждённый голос главы адвокатской палаты. — Мне только что звонил Степан. Он уже дома. Его доставили из лазарета прямо домой на воронке. И я даже не знаю, как выразить вам мою благодарность.

Я улыбнулся:

— Что вы, Дамир Васильевич. Это моя работа. Надеюсь, с ним все нормально.

— Со Степаном все хорошо. Если вы не против, я хотел бы завтра посетить ваш кабинет, — продолжил мужчина.

— Конечно, — ответил я. — Если не затруднит, буду ждать вас после полудня. Утром у меня запись.

— Растете, — похвалил меня мужчина и я не решился сказать, что это клиенты, которых перенесли с сегодняшнего дня.

Любовь Федоровна вошла в гостиную и поставила передо мной заварочный чайник и чашку. Я благодарно кивнул призраку и произнес:

— А сейчас, если у вас нет ничего срочного, я хотел бы отправиться отдыхать. У меня сегодня было много дел.

— Да, конечно, — спохватился глава адвокатской палаты. — До завтра, Павел Филиппович. Ещё раз большое спасибо.

— До завтра, — ответил я и нажал на отбой вызова.

Налил в кружку чай, сделал глоток и довольно улыбнулся. Дело Васильева было закрыто.

Чего хотят женщины

Утро началось с приглушенного женского голоса за дверью комнаты. Этот назойливый звук настойчиво проникал в разум, прогоняя остатки чуткого сна. Я с неохотой открыл глаза, взял со стола телефон. Вздохнул. До звонка будильника было ещё полчаса. Встал с кровати и побрел в ванну. А затем быстро оделся и вышел из комнаты. И как только я приоткрыл дверь, как ноздри удали едва заметный запах табачного дыма. Удивительное дело! Кто же решил курить в доме?

Ответ на вопрос я нашел в гостиной. У открытого окна сидела в кресле Виноградова. Она задумчиво смотрела на набережную невидящими глазами, напевала какой-то незатейливый мотив и время от времени подносила к губам мундштук с дымящейся в нем папиросой. Она казалась почти живой. Женщина перестала быть прозрачной. Ее волосы растрепались, словно прическу не могли удержать несколько длинных шпилек. На маленьком столике перед хозяйкой дома стояла тяжелая хрустальная пепельница, в которой лежало несколько тонких папиросных окурков.

— А что у нас здесь происходит? — спросил я.

Любовь Федоровна вздрогнула, словно бы очнувшись от глубокого транса. Обернулась ко мне и рассеянно уточнила:

— Что?

Затем ее мутный взгляд прояснился, и Любовь Федоровна нахмурилась.