Будто бы вырыла она руками в глине небольшую ямку, села над ней, раскорячившись, юбки задрала, мочой наполнила, а потом веточкой лужицу помешивала, что-то приговаривая, и полынь, глядя в небо, жгла. С тех пор опасались деревенские Аксинье слово поперек сказать – старались и вовсе, от греха, обходить ее стороной, а если и встречали случайно, держались предупредительно. Надо сказать, она этим не пользовалась. Не желала она в деревне королевствовать – ей, напротив, было удобно, что люди шарахаются от нее, как от прокаженной.

К осени Аксинья почти совсем перестала появляться в деревне. Ушла в леса. Сначала соседи любопытствовали, потом даже вяло пробовали осторожно угрожать. Ей было все равно. Ушла она почти налегке – в обычном своем платье, которое она носила и летом, и зимой, в наброшенном на плечи старом ватнике и резиновых сапогах; за плечами собранные в узел немногочисленные вещи. Никто не понимал, как молодая девица может выжить в лесу одна – там и медведи, и волки, и утренняя изморозь, и вообще скоро зима. Где она ночует, что ест, как греется, почему на лице ее такое беспечное выражение, как будто бы будущее ее предопределено, и как будто бы ее ждет счастливая устроенная жизнь. Девки замуж идут – и так не радуются, как Аксинья, уходящая в лес."

"Конечно, поговаривали разное. В деревне вообще любят поговорить. Один из немногих оставшихся в деревне здоровых мужчин, Михаилом звали его, однажды такое рассказал, что потом еще долго вспоминали и передавали друг другу полушепотом, несмотря на то, что никто так и не узнал, правда это или нет.

– Пошел я зайцев пострелять, – распустившись от всеобщего внимания, рассказывал Михаил этот. – И не везло мне… Час брожу по лесу, два брожу, ни одной живой души не встретил. А зашел довольно далеко. И вот уже думаю – возвращаться мне пора. И вдруг гляжу – серая тень между деревьями петляет! Заяц, ну точно! И крупный такой. У меня силы появились, за ним пустился. Только вот где ж мне его догнать. Ну ничего, думаю, где один серый, там и другие. И вот вышел я на поляну, вижу – а ведь не один я. Сначала решил, волк что ли. Только странный, светлый какой-то. А потом ближе подошел – человек, просто на четвереньках стоит. Нашу Аксинью я сразу и не признал, вполоборота она стояла, спиной ко мне. Я сразу почуял – не надо звать человека этого. Не по себе мне стало. За деревом спрятался и смотрю, а что делать дальше – не знаю. Пригляделся – девка, вроде, плечики узкие. А может, и нет – волосы вихрастые, обстрижены коротко. Стоит на четвереньках, как животное, и что-то делает, не пойму что… И вдруг она оборачивается. И смотрит прям на меня! А лицо-то, лицо-то – в крови всё! Аксинья наша, точно говорю – она. И платье ее, только грязное все, и в пятнах крови.