Многих Сила сгубила, с ума свела, слишком мощной оказалась для их слабенького духа.

А потом Марфа как будто бы парусом поймала ветер. Недолгое счастье всесилия. На какое-то время она даже стала такой же нагловатой, как Аксинья, – тот особенный сорт грубоватого презрения, который могут себе позволить только неуязвимые. Если кто косо на нее посмотрит – на следующий день сляжет, хворый, и начинает его точить болезнь неведомая. Кто зла ей пожелает, сам первый в могилу пойдет. В отличие от Аксиньи, Марфа людям не помогала. Знала, как те могут за добро отплатить, помнила обугленное лицо подруги и страшные крики ее.

Мужчины от Марфы волю теряли – ей и делать ничего не надо было. Другие девки нарядятся, нарумянятся, идут плавно, плечами так повести умеют, что платок с них соскальзывает медленно и будто бы не нарочно – бесхитростный набор сильнодействующих и древних, как мир, уловок. Марфа же могла выйти на улицу растрепанной, нечесанной и хмурой, с грязными пятками и свекольным соком на юбках – но стоило ей дольше обычного задержать на чьем-то лице взгляд, как человек начинал считать ее солнцем.

Со стороны казалось, что она просто смотрит. Но Марфа в такие моменты обычно представляла, что от ее тела отделяется дева белая, полупрозрачная, светящаяся, лунная. Подходит к мужчине и начинает его ладонями гладить. Волосы перебирает, по щеке проводит, по груди. И мужчина плывет, околдованный, и вот уже весь мир готов бросить к немытым ногам Марфы. Иногда эта дева лунная, внутри Марфы обитающая, наружу не выходила, а только руки тянула.

Тянутся из Марфы две длинные беловатые руки, и на несколько метров вперед протянуться могут, и никто не видит их, кроме нее самой. Женщины боялись своих мужей на улицу выпускать, если Марфа мимо шла – хорошо еще, что жить ей нравилось затворницей, и гулять она предпочитала по ночам, когда улица пустела.

Случай был: старик Федоров к ней под окна таскаться повадился – притащится, и стоит часами, непонятно чего ждет. У самого внуки уже, а все туда же. Так и помер возле дома ее, сердце не выдержало.

Уже восьмидесятые были, бабы однажды Марфу изловили и притащили в сарай для сена, втолкнули и заперли. Одна во дворе костер разводить начала, а другие под дверью Марфу пугают: «Сейчас сгоришь, колдовка!» Та спокойно в щелку наблюдала – знала, что не могут ей сделать ничего, куда им всем против Силы ее. А те в сарай ворвались, на землю ее повалили – их-то было семеро, а Марфа одна.

Голову ей обрили, кожу на голове лезвием изрезали – сидит Марфа в сене, лицо загорелое, как у всех деревенских, а череп белый, и струйки крови по нему текут. Волосы понесли во двор и в костер бросать начали.