– Я лично знаком с ним, – сказал Корчиньский. – Прекрасный человек, этот пан Парульский. Настоящий польский патриот. Надеюсь, он откопал нечто такое, после чего гибель моего брата нельзя будет списать на несчастный случай.

– Вынужден тебя огорчить, Мирек, – пробормотал удрученный Мышкевич.

– Как? Парульский не нашел, к чему прицепиться?

– К сожалению, нет.

– Но это полное фиаско для нас, поляков, – взревел Корчиньский, подразумевая в первую очередь самого себя. – Помнишь, как ты уговаривал меня баллотироваться в президенты, Марек? Я согласился… согласился лишь в расчете на то, что у меня появится какой-то выигрышный козырь. Понимаешь, о чем я толкую?

– Понимаю, Мирек. Отлично понимаю.

В подтверждение своих слов Мышкевич испустил горестный вздох.

– Нет, – быстро возразил Корчиньский, стискивая телефонную трубку своей маленькой пухлой ладошкой. – Я вижу, ты не понимаешь всей серьезности ситуации, Марек. Я сбил ноги, обхаживая всех членов нашей комиссии. Я подарил кузену Парульского новенькую «Ауди». – Вспомнив о возможном прослушивании, Корчиньский осекся, но потом заговорил вновь, не в состоянии контролировать усиливающееся раздражение: – Выходит, все это было зря? Не такой уж я богатый человек, чтобы разбрасываться автомобилями.

– Конечно, – подтвердил Мышкевич, хотя был неплохо осведомлен о состоянии банковских счетов своего босса и отнюдь не считал его нуждающимся в деньгах.

– Тогда в чем дело, Марек? Как мог пан прокурор подвести меня в столь трудный для всех нас час?

– Не мог же он услышать на записях самописцев того, чего там на самом деле не было. Ему и так пришлось попотеть, когда он отказывался озвучивать журналистам последние слова экипажа перед падением самолета. Сказал лишь, что они были драматическими, эти слова.

– Они действительно были драматическими? – оживился Корчиньский. – Может быть, их как-то можно использовать в моей президентской кампании.

– Вряд ли, – ответил Мышкевич. – Вернее, слова пилотов определенно нам не помогут. Они ругали последними словами, э-э… покойного президента.

– Ругали моего брата? За что?

– Стас заставил их садиться в Смоленске. Летчики отказывались это делать. – Выдержав паузу, Мышкевич добавил: – Якобы. Это все домыслы. Теперь уже никто не узнает, в чем там было дело, сколько ни расшифровывай записи. Хотя возня с ними действует мне на нервы.

– Мне тоже, – сказал Корчиньский. – Поэтому я попрошу разобраться с этим пана Шеремета.

Упоминание Анджея Шеремета, занимающего пост генерального прокурора Польши, вызвало невеселый смешок Мышкевича.

– Бесполезно, – сказал он.