Вероятно, за все эти годы наиболее бескорыстен он был, когда успокаивал Мэри в Воксхолле. Даже овладев ею там, он сделал это не из-за эгоистичного желания получить удовольствие, а из-за безрассудной потребности спасти Мэри от ее собственного страха. Он был так близко к ней, как только могут быть близки два человека.

Лорд Эдмонд проклинал тот день, когда ему прислали это приглашение в Воксхолл, и собственный каприз, подтолкнувший его принять это приглашение, потому что они изменили его жизнь так же резко, если не сказать драматично, как и смерть Дика. А он не хотел, чтобы его жизнь снова менялась, она его вполне устраивала, он был почти счастлив."

"Лорд Эдмонд любил Мэри и поэтому больше не мог даже пытаться просто овладеть ею, хотя легко мог это сделать. Она откровенно сказала о своем влечении к нему, и ее тело многое говорило ему всякий раз, когда он касался Мэри. Как только он встречался с ней взглядом, ее глаза говорили ему о том же, несмотря на то что она сама старалась казаться холодной. Он мог получить ее, если бы захотел, и это потребовало бы лишь ничтожных усилий с его стороны. Он это знал абсолютно точно.

Черт побери, он мог получить ее!

Но Мэри не хотела общения с ним, все в ней, кроме чистой физиологии, испытывало к нему отвращение. «И вполне справедливо», – признал лорд Эдмонд. Он не может быть ей интересен. А если даже она любит его или думает, что любит, ему придется вывести ее из этого заблуждения, потому что он не может позволить себе обречь ее на жизнь с собой. Он любил ее и был бы последним подонком на земле, если бы сделал это.

Праздник должен был продлиться еще четыре дня, и лорд Эдмонд чувствовал себя обязанным оставаться в Рэндалл-Парке, несмотря на страстное желание уехать. Впереди еще четыре дня, когда Мэри будет с ним встречаться и, возможно, продолжать мучить его своим непроизвольным влечением к нему; четыре дня, в течение которых он должен бороться с искушением попытаться снискать ее расположение.

Утром, пока Мэри вместе с другими гостями осматривала оранжереи, лорд Эдмонд в одиночестве совершал прогулку верхом и размышлял над тем, что, возможно, для него правильнее всего было бы поддаться первому побуждению и пофлиртовать с Мэри, как это в определенной степени было накануне днем, и выставить себя в самом неприглядном свете – это для него не составит большого труда, он мастер вызывать отвращение к себе.

Вчера он так много рассказал Мэри о себе и видел, что пробудил в ней сочувствие. Странно, ведь никогда прежде у него не возникало желания рассказать кому-то о том самом черном дне своей жизни, никогда не возникало потребности оправдаться, и он еще никому не давал возможности заглянуть в свой ад. Никому, кроме Мэри.