Ему казалось, что именно осенью с особенной ясностью выявляется лучшее, что есть в здешней природе. Она очень скрытной была, эта природа, поэтому отчетливое, полное ее проявление будоражило чувства и ум.

Пашка Герасимов полетел в Мурманск вместе с ним. Александру лучше работалось, особенно на выезде, когда рядом был Пашка.

– Может, на Варзугу съездим? – предложил тот еще в самолете по дороге из Москвы. – Порыбачим, воздуху глотнем. Вспомним молодость.

– Вряд ли успеем, – отказался Александр. – Два дня у нас, хоть бы с отчетами уложиться.

Времени на рыбалку явно не оставалось. Это если бы он наметил встречу с кем-нибудь из местных чиновников и тот высказал бы пожелание обсудить вопросы в неформальной обстановке, тогда да, лучшего места, чем специально построенные на реке Варзуге рыбачьи домики, не найти. Но тогда это уже будет не отдых, а работа. И на воспоминания о молодости времени все равно не останется.

А может, и останется, ведь именно на Варзуге молодость и работа когда-то соединились накрепко.

Зацепившись умом за эту мысль, Александр уже не мог сорваться с ее крепкого крючка. Он постоянно обращался теперь воспоминаниями к молодости, словно пытался найти в том своем времени какую-то ясную подсказку. Но о чем? Он не понимал.

Сашка приехал на Кольский через полгода после того, как вернулся из армии.

Вообще-то он никуда не собирался ехать, хотя в письмах Пашка Герасимов зазывал его на Варзугу настойчиво, даже домой после дембеля предлагал не заезжать. Но Сашка торопился в Москву из-за Веры. Он слишком хорошо помнил, как тяжел был год от ее родов до его призыва в армию, и сознание того, что два года его службы она с ребенком совсем одна, к тому же еще разрывается между домом и институтом, – и это уж совсем непонятно, как ей удается, – не давало ему строить беспечные послеармейские планы.

Он ведь был уверен, что его и в армию не возьмут; повестка, врученная на следующий день после их с Верой восемнадцатилетия, привела его в оторопь. На комиссию-то он сходил, но тут же прорвался на прием к военкому, чтобы выяснить это явное недоразумение.

И выяснил.

– Что сестра твоя в семнадцать годков ребенка заимела, – сказал военком, – это ее личные проблемы. А ты должен свой долг родине отдать.

Никакого долга перед родиной Сашка не чувствовал. А перед Верой чувствовал, и не долг, а острую жалость – к ее одиночеству, мужеству и скрытому за этим мужеством отчаянию. Но ему хватило ума не объяснять все это полковнику, который смотрел на него оловянными – Сашка воочию убедился, что такие бывают не только в книжках, – глазами.

– Но ведь не война же, – мрачно сказал он. – Не на фронт же мне. Какой уж такой долг? Слова же это, больше ничего! А ребенок не слова. Ему есть надо."

"– Поговори у меня, – пригрозил военком.