Единственное, что он делал с охотой, это рассказывал Вере о том, что видел во время дневного детсадовского сна, или сообщал, о чем прочитал в очередной книжке, или интересовался ее мнением по всем вопросам бытия, которые успели прийти ему в голову за день."

"Вообще-то с младшим сыном Павла Киора было интересно. Александр однажды оставался с Гришей часа два, когда Вера задержалась на работе, и не заметил, как эти два часа пролетели. Сначала, правда, его брала некоторая оторопь от того, что четырехлетний ребенок разговаривает и думает как взрослый, да к тому же как очень необычный взрослый, такой, разум которого не скован рамками обыденности.

Но уже через десять минут Гришин возраст как-то забывался и с ним становилось легко. Именно поэтому – из-за необычности взгляда, которым этот ребенок так ненарочито и просто смотрел на мир.

Так что, когда Гришу привели из садика, Александр тоже с удовольствием принялся возиться с ним, и его разговор с сестрой об «одной и той же стенке» сам собою сошел на нет. А потом приехала Дашка, с которой он договорился встретиться у Веры. Дочка хотела, чтобы он отвез ее за город в горнолыжный комплекс и посмотрел, как лихо она научилась кататься на сноуборде.

Дашка принялась тормошить и смешить Гришеньку, поднялся всеобщий вопль и визг, и тем более стало не до серьезных разговоров.

Так он и не узнал тогда, отчего в Верином взгляде, обращенном на него, мелькала жалость. Да и не все ли равно это было теперь? Его жизнь вошла в ту глубокую колею, в которой и должна проходить жизнь мужчины его возраста, и какая разница, хорошо ему в этой колее или плохо? Хорошо, и все.

Чего уж теперь!

Вообще Александр приезжал теперь к Вере часто. Гораздо чаще, чем в те недолгие месяцы, когда устанавливались его отношения с Аннушкой. Это было и неудивительно: любое становление отношений, хоть в бизнесе, хоть в личной жизни, требовало сил и времени, потому его и не хватало на общение с сестрой. Но в глубине души Александр понимал другое…

Его вдруг потянуло к тому, что составляло глубокий, глубинный смысл всей его жизни в детстве и ранней юности. Да, он и тогда был непоседлив, его вечно тянуло из дому куда подальше, он томился в размеренности повседневной жизни.

Но именно та жизнь – мамы, отца, сестры, – неповседневность которой стала ему понятна лишь теперь, в зените его лет, все-таки оставалась для него главной. Все остальное: беготня во дворе, опасные мальчишеские забавы с самодельными ракетами, байдарки, дальние походы, – все это привлекало его лишь потому, что главное в его жизни оставалось незыблемым, как лампа с витыми медными кружевами, привезенная мамой из ее александровского дома.