Я бы этому колобку на ножках вообще запретил плодиться, будь моя воля. Знай я, чем все закончится, подрезал ему кое-что еще в первую встречу. Точнее, отрубил. Топор у меня, кстати, имелся.

Впрочем, по моим подсчетам, Глаша уже на тот момент была беременна. Пока она носила его ребенка, Федор добивался любви Ариэль, при этом не выбирая способов. Сволочь, одно слово.

Вот только его ребенок не виноват в том, что ему достался такой отец. У Грибова появилась возможность исправиться, вырастить сына. При желании. А оно, что удивительно, объявилось.

— Нет, моего ребенка нельзя в детдом, — сокрушался Грибов, бледнея. — Сам там вырос, знаю, каково.

Об этом он рассказывал, лежа под капельницей. Мой знакомый врач нарколог пообещал быстро поставить новоявленного папашу на ноги. Не везти же его в таком виде в роддом.

— То есть ты согласен заботиться о нем? — уточнил я. — Но если так любишь детей, чего сразу на Глаше не женился?

— Нужна она мне семь лет в обед, — отмахнулся Грибов. — Я безнадежно влюблен в Ариэль… Но зла я ей не причиню, не думай.

Он отвернулся, как видно, не желая смотреть мне в глаза.

— Деньги-то у тебя остались? — не мог не спросить я. — Или спустил все на развлечения?

Федор поморщился.

— В банке лежат, — признался сухо. — Н-да, зря я в загул ушел. Тошно теперь, аж жить не хочется.

— Не распускать нюни! — скомандовал я. — Тебе еще сына на ноги поднимать.

— Да-да, — поспешно согласился Грибов. — Никогда я не позволял себе лишнего, и больше не буду. И это… — Подняв на меня глаза, он сдержанно добавил: — Знаешь, как бы я тебя ни ненавидел, теперь понимаю: Ариэль сделала хороший выбор. Я был бы лучше, но… Мешать не буду. Совет вам да любовь, как говорится.

— Спасибо и на том, — сдержанно отозвался я, надеясь, что отец из Грибова получится неплохой. Невзирая на прошлые косяки. — Все, капельницу «доели». Поднимайся, пора ехать.

В роддоме нас уже ждали.

Глаша как раз готовилась к выписке и, сидя в приемном покое возле пакетов с вещами, чистила яблоко. Заметив Грибова, переменилась в лице, но опустила голову, сделав вид, будто не заметила гостей.

— Здравствуй, — сухо поздоровался Федор, подходя к девушке.

— И ты не хворай, — зло бросила она. Обида на бывшего любовника и, кажется, на весь свет, была заметна даже со стороны. — Зачем пожаловал?

— Спросить, почему ты не сказала, что оставила ребенка? — спросил Федор. Он засунул руки в карманы брюк и перекатился с пяток на носки и обратно. Разговор заставлял его нервничать. — Это ведь мой сын, верно?"

"Вот на этом месте Глаша взвилась, как выпущенная из арбалета стрела. Откинула с лица растрепанные волосы, посмотрев на Грибова со смесью злости и дикой страсти. Не хотел бы я хоть раз в жизни получить такой взгляд. Глаша выглядела не влюбленной женщиной, а одержимой.