Но чего они не знают, так это того, что сердечный приступ не был естественным.

Теперь она выглядит шокированной.

— Мне было двадцать семь, я только что прилетел в Дьявольскую Яму на каникулы. В тот год я действительно не хотел возвращаться домой, потому что знал, что мой отец и дяди планировали усадить меня и серьезно поговорить о том, чтобы я занял пост Капо. Я всегда знал, что рано или поздно мне придется это сделать, но бизнес в Лондоне процветал, и я не был готов отказаться от всего этого. В тот день, когда я приземлился, я решил сводить маму на ярмарку. Помнишь ту, что раньше стояла вон там, на северном мысу? — я киваю подбородком в сторону правой береговой линии.

— Та, которая сгорела дотла?

Та, которую я сжег дотла.

— Каждый раз, когда я возвращался домой, я приводил ее туда. Это была традиция, — я издаю кислый смешок, провожу рукой по лицу. — Она чертовски любила эту ярмарку. Не из-за аттракционов и игр, а из-за всех этих цыган в их повозках, обещающих предсказать ее будущее за пять долларов. Она впитывала все это дерьмо — все, что имело отношение к судьбе или везению. На самом деле, она прожила этим всю свою жизнь.

Холодный порыв ветра с Тихого океана проносится мимо нас, и я слышу, как у Рори стучат зубы. Инстинктивно я поворачиваюсь к ней лицом и плотнее закутываю ее в свой пиджак.

— В конце концов, мама посетила всех ясновидящих, которых хотела увидеть, и мы решили вернуться домой. Но уже темнело, и на ярмарке все только начинало оживать. Мы направлялись к выходу, двигаясь против потока толпы, когда все хлынули внутрь, поэтому не было ничего безумного в том, что парень пролил кофе на ее блузку, — я стискиваю зубы при этом воспоминании.

Оно все ещё горит, спустя столько лет. — Конечно, моим первым побуждением было ударить этого парня прямо в челюсть. Это было несложно. Но мама умоляла меня не делать этого, — мои костяшки пальцев царапают камень, когда я сжимаю руки в кулаки. — Она всегда ненавидела насилие, вот почему она всегда была такой гребаной святой для всех. Она верила, что то, что она хорошая, компенсирует то, что остальные члены семьи плохие. Она пошла в уборную, и я немного попугал этого парня, но в итоге отпустил его, — я поворачиваюсь лицом к Рори, мои ноздри раздуваются.  — Я, блять, отпустил его, — рычу я.

Ее маленькая ручка сжимает мой кулак. Теплая и мягкая.

— А что случилось с твоей мамой? — шепчет она.

— Я ждал возле женского туалета, пока моя мама приведет себя в порядок. Прошло пять минут. Потом десять. В конце концов, я начал чувствовать беспокойство. Что-то было не так, я просто знал это. Поэтому я вошел, выломал дверь кабинки и… — я поднимаю взгляд на небо и качаю головой. — Она просто лежала там, привалившись к унитазу. Мертвая.

Вздох Рори звенит у меня в ушах.