— Или он там у вас подох?

Сигизмунд неожиданно вернулся в реальность и вырвался из образа Народного Контролера, он же Новый Адам.

— Щас я тебе промеж глаз засвечу, узнаешь, кто тут подох! — заорал Сигизмунд. Он почувствовал себя живым. Все–таки не совладал с ним Анахрон. Не по зубам оказался внучек дедушкиной машинке!

Аська всунулась в камеру. Деловито повела глазами налево–направо.

— Говнюк ты, Морж. Мы тебя ищем, ищем… Уже думали ментам сдаваться. Нет, сперва — ну что, ну ушел мужик, ты ведь у нас половозрелый. Обидчивый стал в последнее время, вспыльчивый, нервный какой–то.

Брюзжал всю дорогу, цеплялся ко всем. Слушай, может климакс у тебя? Сейчас у мужиков климакс рано начинается… В общем, Моржик, скажу прямо: мы по тебе не скучали. — Аська засмеялась и подсела к Сигизмунду на нары. Вавила с диковатой нежностью поглядывал на крошечную на фоне вандалов Аську и лыбился непонятно чему. — Ну, мы аттиле так и сказали: ушел и ушел, не дитђ, жрать захочет — вернется. А как ты к вечеру не пришел, аттила и завелся. «Где Сигисмундс? Где Сигисмундс?» Представляешь? Всю плешь проел. Вынь да положь ему Сигисмундса. Даже Сегериха своего забыл. Наутро, едва зенки продрал, опять за свое. Я уж, чтоб его успокоить, Федору твоему позвонила. Федор доложился, что не ведает, где тебя носит. Старикан чуть из кожи вон не выпрыгнул. На койке аж подскакивает, надрывается: «Сигисмундс, мол, Сигисмундс! Искать, искать, искать!» Лантхильда зареванная ходит. Виктория бледная, утомилась переводить. А к вечеру аттила вдруг говорит: мол, в Анахроне Морж сидит. Мы ему: да в каком Анахроне, ты че, мол, старый хрен, умом тронулся? А он свое: зять мой, мол, ненаглядный, в Анахроне сидит, нутром чую. Родич он мой теперь, — это аттила так объясняет, — не могу, говорит, допустить, чтобы род мой ущерб такой претерпел.

— Какой ущерб? — ошалев от этого потока, спросил Сигизмунд.

— Такой, что зятек в Анахроне подохнет! Трагично, мол, это! И бездарно.

— Слушай, Аська, я тут пока сидел, такую пьесу сочинил, — сказал Сигизмунд, разглядывая Аську, которую совсем недавно видел в «Сайгоне» юной.

За тринадцать лет природа стесала с Аськи юношескую округлость, сделала черты лица и фигуру более угловатыми, острыми, резкими.

Отсутствие волос подчеркивало странную выразительность аськиного лица. Сигизмунд не мог понять, какая Аська нравится ему больше — образца 1984–го года или нынешняя.

— Ты что так смотришь, Морж? — вдруг насторожилась Аська.

— Так просто.

Аська вдруг разревелась.

— Ты бы хоть сказал, куда идешь, идиот! Ведь загнулся бы здесь, если бы не дед! Что бы мы делали, если бы ты… если без тебя…

— А что вы без меня? — спросил Сигизмунд мрачно.