Ай да бугор! Ай да крутой! Кому еще среди ночи звонить, как не ему?

Сигизмунд сорвал трубку и лихо гаркнул:

— Морж у аппарата!

Это была его любимая шутка. Друзья знали, а незнакомые шугались.

— Витю можно? — нерешительно проговорил девичий голосок.

— Передачу, девка, готовь. Сел твой Витя, — низким, нарочито–замогильным голосом мстительно сказал Сигизмунд и досадливо брякнул трубку.

Вздумала по ночам звонить, парням досаждать! Да еще не туда попадать, когда звонка ждешь! Ну, народ! Раздолбаи, одно слово. Пальцем в нужную цифру ткнуть не могут, обязательно промахнутся. Как только трахаются? Тоже, небось, не с первого раза попадают."

"Когда Сигизмунд вернулся в комнату, первое, что он увидел, была большая лужа на полу. Пес, завидев хозяина, застучал хвостом. Девка лежала на тахте, воротила рожу. Гримасу брезгливую состроила. Кобели русские ей не нравятся! А кто ее сюда звал? Сидела бы себе за Нарвой и бед не ведала…

Обычно кобель, напустив лужу — а с ним такое случалось — вел себя немного иначе. Хозяина встречал, лежа на брюхе, и заранее щурился, ожидая побоев. Хвостом мел, чуть что — брюхо голое показывал: у собак лежачего не бьют. Это вам не люди.

— Та–ак, — грозно и с растяжкой начал Сигизмунд. — Вот, значит, ка–ак… А гуляли мы зачем? За кошками гоняться? Та–ак…

Кобель с готовностью пресмыкнулся. Вот ведь холуй.

Сигизмунд пошел за тряпкой. Подтер пол. Вымыл руки. Вернулся к пленной наркоманке. И только тут увидел, что подол у нее мокрый.

У себя дома, значит, мостовые с мылом…

Тут Сигизмунд сжал кулаки.

— Твоим денег не хватит, гнида, за тебя откупиться! Поняла?! Ты че, думаешь, раз русский — так и гадить можно? Ты у меня…

Девка вдруг начала краснеть. В глазах появилась ненависть. Совсем бешеными они стали. И заорала что–то в ответ. Поняла, видать. Долго орала. Замолчит, а после снова принимается.

И визгливо так, истерично.

И не по–эстонски она орала. Интонации другие. И не по–фински. Но все равно чудь белоглазая. Явно по–прибалтийски орет. Вон свистящих сколько.

А девка так надсаживалась — аж на тахте подпрыгивала. Чаще всего повторялось слово «двала».

Тут Сигизмунда осенило.

— Тебя что, Двала зовут? — Он оборвал ее гневную тираду. Ткнул в нее пальцем. — Ты, Двала!

Она окончательно рассвирепела. Замолчала, сопеть стала. Зенки белесые таращить. А Сигизмунд успокоился. Есть контакт!

— А что, — рассудил он, — красивое имя. Двала. А я — Сигизмунд. — Он ударил кулаком себя в грудь. И еще: — Сигизмунд — Двала, Сигизмунд — Двала…

До девки, вроде, что–то дошло. Пробилось, видать, в ее мультипликационный мир искусственных грез.

— Сигисмундс, — повторила она. — Харья Сигисмундс… Игхайта лант'хильд йахнидвала…

— Я те дам — «харя»! — обиделся Сигизмунд.

Она скорчила умильную морду.