– Здравствуйте, тетушка, – сказала Амалия первое, что пришло ей в голову."

"Лариса Сергеевна была вовсе не глупа. Она прекрасно понимала, что полька Аделаида и ее братец беззастенчиво используют ее, Ларисы, доброту, и оттого не ожидала от появления Амалии ничего хорошего. Неведомую ей барышню Тамарину Вострякова заранее представляла себе как смягченный вариант ее маменьки – такую же неискреннюю, пылкую, яркую втирушу. А вместо этого перед вдовой оказалась серьезная, даже грустная девушка с усталым взглядом, в черном платье, черной накидке и без малейшего следа украшений на руках или на шее. Она не заискивала, не притворялась, не льстила, не лгала. И это больше всего сбило Вострякову с толку. Все заготовленные для встречи слова разом вылетели у нее из головы.

– Ну что ж, здравствуй, – ответила она на приветствие Амалии. – Я… словом, я знала твоего отца. – Она увидела, что девушка переменилась в лице при этом упоминании, и рассердилась на себя за свою бестактность. – Стало быть, Амалия, добро пожаловать, – преувеличенно бодрым тоном заключила Лариса Сергеевна.

Амалия хотела ответить, но тут в комнату вихрем влетела Аделаида Станиславовна. Широко распахнув объятья, словно дочь могла куда-то убежать от нее, прекрасная полька бросилась к Амалии.

– О! Моя дочь! Как же я рада видеть тебя, дорогая! Моя бедная девочка, сколько испытаний тебе довелось пережить! Какая же ты бледная! Ты, наверное, устала с дороги? Это моя дочь, – зачем-то сообщила она Ларисе Сергеевне, – Амалия, но я зову ее просто Леля! Она отрада моего сердца! Особенно теперь, когда бедный Константин…

Тут Аделаида Станиславовна выхватила из кармана платок и зашлась в громком плаче. Амалия опустила глаза. Она никогда не могла понять, искренне ли мать ведет себя в тот или иной момент или просто притворяется. Вот сейчас… Конечно, Аделаида любила своего мужа, но то, что она словно выставляла свое горе напоказ, коробило девушку, от природы довольно сдержанную, и потому преувеличенные проявления чувств матери казались ей ненатуральными.

– Будет вам, – вмешалась Лариса Сергеевна. – Все равно теперь уже ничего не изменишь… А девочке надо отдохнуть. Пойдем, дорогая, я покажу тебе твою комнату.

И Амалия покорно двинулась вслед за теткой, которая не шла, а словно плыла в своем платье с широченной юбкой, и серьги в ушах Ларисы Сергеевны покачивались в такт ее шагам.

Когда Лариса Сергеевна и Амалия покинули гостиную, Аделаида Станиславовна отняла платок от глаз и громко высморкалась.

– Она ее приручила, – сказала она брату по-польски. – О-ля-ля! – И в избытке хорошего настроения дернула его за ухо, точь-в-точь как в детстве.

– С чего ты это взяла? – поразился Казимир.