Раз она увидела во сне Петербург, а потом было нечто вроде полета над темными улицами, который завершился возле особняка. Уже пробудившись, она вспомнила, что он напоминал особняк, в котором она собиралась жить с Александром.

Она долго лежала в постели, думая о муже и задаваясь вопросом о том, почему в эти дни так редко вспоминает о нем. Амалия написала ему несколько писем и послала телеграммы, а от дяди Казимира она знала, что у Александра все хорошо; но она не могла не признаться себе, что думает о супруге куда меньше, чем о деле, которым занималась, и меньше, чем о маленьком сыне, по которому она скучала.

«Странно устроена жизнь! Когда мы только поженились, нам не хотелось расставаться ни на мгновение, а потом… Его служба, ребенок, его родственники, мои родственники, визиты, званые вечера… Все входит в какую-то размеренную колею, накал чувств проходит… То, что было чудом – любовь, – превращается просто в привычку, в одну из сотен привычек, из которых складывается жизнь… – Она завозилась в постели, устраиваясь поудобнее. – Кажется, я старею. Неужели мне когда-нибудь будет тридцать, а потом сорок, пятьдесят и так далее?»

По справедливости, после тридцати следует тридцать один, но не стоит слишком придираться к мыслям совсем молодой женщины, которая к тому же только что увидела дурной сон."

"«Я, наверное, буду похожа на маму, – размышляла Амалия. – Всегда прекрасно одетая, даже если она дома и не собирается никуда выходить, причесанная, с обручальным кольцом на пальце… Но почему-то хочется думать о ней, когда она была не одна, а с папой… Когда они сидели рядом за столом и она говорила что-нибудь забавное своим глубоким голосом и оборачивалась к нему, они переглядывались с видом сообщников и всегда начинали смеяться одновременно… А потом Костя заболел чахоткой, и от него, видимо, заразился и папа…»

На этом месте она остановилась, чтобы не вспоминать, что было дальше: смерть брата, смерть отца, безденежье – к семнадцати годам она хорошо знала, что такое удары судьбы.

«А Луизу поджидал другой удар: богатый отец, который, может быть, и не отец ей вовсе, да еще и убийца… А если это был не он? Если ее мать убила Надежда Кочубей, а жены Мокроусова все-таки умерли от естественных причин? Поговорю-ка я сегодня еще раз с Гостинцевым на всякий случай…»

Утром после завтрака она отправилась к своему старому знакомому и застала его в тот момент, когда он перевязывал бродячей собаке больную лапу. Завидев баронессу фон Корф, доктор смутился.

– Добрый день, сударыня… Я, конечно, не ветеринар, но считаю своми долгом сделать все, что можно, чтобы облегчить страдания животного…

– Это очень благородно с вашей стороны, – серьезно сказала Амалия.