По поводу отпуска мне пока ответа не дали, так как я еще нахожусь на службе другому государству. Решать вопрос требуется через Петроград. Через два часа я из Киркуолла связался с Адмиралтейством и попросил разрешения прибыть для доклада к Александру Михайловичу, которого на месте не оказалось. Через двое суток оттуда пришел отказ. Отпуска мне тоже не предоставили. Англичане рисковать не собирались, а Бьюкенен дверь к Николаю ногой открывает. Но, как говорится, не имей сто рублей…

– Сергей Алексеевич, придется вам некоторое время замещать меня, – сказал я генералу Ульянину.

– Что так?

– Да мне по делам надо в Питер и в Швейцарию. Адмиралтейство мне в отпуске отказало, хотя я не был в отпусках с 11-го года. Ссылка на состояние здоровья тоже не прокатила. Только я вам ничего про это не говорил. Самолет у меня есть, так что я утром вылечу в Лондон, оттуда в Женеву.

– Это через фронт, возьмите с собой кого-нибудь.

– Щербачева Бориса, моего бывшего механика.

– Так он же не здесь?

– Я его подхвачу по дороге, сяду в Эдинбурге у Борейко.

– А что за дела?

– Финансовые, денег стало приходить на счета почти вдвое меньше. Судя по всему, кто-то в России меня отодвинул от поставок топлива флоту, вот они и не хотят меня пускать обратно домой."

"– Ну, это обычная история последнее время… Бардак творится, супруга пишет, что забастовки опять начались, а ведь война. И с хлебом перебои. Все дорожает, а там оклады так и не повысили. Не волнуйтесь, Степан Дмитриевич, не подведу, афишировать ваш отъезд не буду. Улетел инспектировать эскадрильи.

Мы пожали друг другу руки, и мне подготовили самолет с «гражданскими номерами» на фюзеляже. Но он был вооружен четырьмя пулеметами «Льюис-А» с ленточным питанием и со стволом без воздушной рубашки. В Эдинбург я направил летающую лодку с новым обкатанным двигателем для Бориса. Мой выбор его в качестве попутчика был не случаен: он не только мой бывший механик, но и мой связной. Из рабочих, вначале стал механиком и прапорщиком по адмиралтейству, затем закончил Гатчинскую офицерскую школу пилотов и стал лейтенантом. Он – единственный человек в дивизии, который знает о моей партийной принадлежности. В Киркуолл в тот день я не возвращался: чековая книжка с собой, дежурный чемоданчик – тоже, а Пантелеймону я оставил записку, которую ему отвезут завтра. Он переправит мои вещи туда, куда я укажу. Утром я выписал сам себе командировку и взлетел. Садиться в Эдинбурге не пришлось: моей записки, переданной с «шаврушкой», вполне хватило для того, чтобы я сделал всего один круг над аэродромом. Борис взлетел и пристроился ко мне по правому борту. Так что до самого Лондона Борис не знал о цели нашего полета.