Я всего лишь хочу, чтобы вы имели достоверную картину вероятных последствий.

-Я вас понял, - медленно выговариваю я, как если бы у него, а не у Ярославы могли возникнуть проблемы с обработкой поступающей информации. - Это все, что вы хотели сказать?

- Да, это все.

Кивнув, я поднимаюсь со стула и покидаю его кабинет. Тело будто одеревенело и переставлять ноги получается с трудом. Чушь собачья, - упрямо твердит внутренний голос. - Пошел ты, хренов неуч. Ярослава очнется здоровой. Не будет у нее никаких проблем с речью и прочей ерунды. Ты просто ни черта о ней не знаешь. Понятия не имеешь, какая она сильная, что заслуживает только самого лучшего. Должна же быть справедливость в этом мире. Должна. Она обязательно очнется и будет полностью здоровой."

"Я и сам не помню, как дохожу до ее палаты, как толкаю дверь и оседаю на пол рядом с ее койкой. Меня штормит. Все три с половиной недели, не считая первых дней, я не позволял себе падать духом и думать о плохом. Ждал ее, как ждут близких из дальней поездки: скучал, но был твердо уверен, что скоро она ко мне вернется, живая и невредимая. Это помогало просыпаться каждое утро в нормальном настроении, завтракать, общаться с людьми и полноценно работать. Но мужику в белом халате и нелепых очках с толстенными стеклами удалось пошатнуть мою веру. Защитная броня оптимизма треснула, и теперь отчаяние беспрепятственно сочится в кровь. Потому что есть шанс, что он прав.

Не знаю, сколько времени я провожу, сидя на полу возле Ярославы, пока меня не окликает вошедшая санитарка. Она сочувственно сообщает, что мне придется выйти, так как ей необходимо «провести процедуры». Процедуры, как я знаю, это обработка кожи раствором от пролежней, замена катетера для мочи, постановка зонда, через который в желудок Ярославы поступает питательная смесь, не позволяющая умереть от истощения.

—Спасибо, что заботитесь о ней, — говорю я, остановившись в дверях. Знаю, что это ее работа, но все же.

Одарив меня вежливой улыбкой, женщина откидывает простыню с ног Ярославы. Сейчас они походят на безжизненные тростинки.

Я закрываю дверь и плетусь к дерматиновой скамейке, стоящей вдоль стены. Ехать домой нет ни сил, ни желания. Работать тоже. Оказывается, мой трехнедельный оптимизм был не более, чем напускной бравадой. Разговор в кабинете заведующего меня размазал. Спасительная фраза, которую я повторял себе все это время, рассыпалась на слоги, слоги развалились на буквы, и их больше не собрать воедино. Теперь в голове крутится другое. Что, если она больше никогда не очнется? Или очнется инвалидом, не способным застегнуть пуговицы? Как моя жизнерадостная Ярослава с этим справится? И как смогу справиться я, зная, что не защитил, когда должен был?

Прислонившись к стене затылком, я закрываю глаза.