То долгая, душная, молчаливая дорога в тряском автобусе, то бестолковые поиски табуретов, на которые нужно поставить гроб, то деловитый полушепот какой-то чужой тетки у нее под ухом: «А руки-то развязали? Руки ему надо развязать…», а потом как-то сразу — заваленный венками и цветами желтый глиняный холмик, и звон посуды на кухне, и чужие руки, накрывающие на стол в ее квартире…

— А Чейза покормили? — вдруг вспомнила Тамара.

 — Чейза надо покормить… Кажется, он сегодня вообще не ел…

Чейза в квартире не было, Анна вышла во двор, походила вокруг дома, покричала — Чейза нигде не было. Кто-то вспомнил, что пес был на кладбище, ну да, он же сразу в автобус забрался, всю дорогу молча под сиденьем лежал, а потом его рядом с могилой видели, наверное, он там и остался… Это было последней каплей, и Тамара не выдержала, поплыла, цепляясь за стены, добралась до спальни, свалилась на постель, сжалась в комочек, пытаясь задавить рвущуюся изнутри боль, и тоску, и панику, но ничего не получалось, и тогда она наконец заплакала, плакать было тяжело и больно, она кусала руки, чтобы не завыть, и краем сознания боялась, что ее увидят девочки и муж, и Евгений тоже может увидеть, ведь он зачем-то пришел, все зачем-то пришли хоронить ее папочку, он умер, а они живые…

Наташка свалилась рядом, обхватила ее тонкими горячими руками, хлюпала носом и что-то сипела ей в ухо.

Анна, тихо плача, сидела рядом на краю кровати, совала ей какую-то таблетку, заставляла пить воду из мокрого, скользкого, холодного стакана. Николай пришел, молча постоял над ней, наклонился, погладил по голове прохладной ладонью, сказал негромко:

— Я сейчас туда съезжу, посмотрю — может, Чейз там действительно остался.

Слышишь? Я еду Чейза искать. Ты не плачь, ты поспи лучше.

— Я с тобой, — вскинулась она, пытаясь выпутаться из Наташкиных рук. — Я с тобой поеду, ты один не найдешь…

— Нет. — Николай мягко придержал ее, не давая подняться. — Нет, тебе нельзя… С кем дети останутся? Со мной поедет… Евгений Павлович.