Только вот я так и не понимала, кем работает мама. На вопрос учительницы ответила как-то, что мама работает в ночном магазине, поэтому ее часто нету дома ночами. А иногда она и вовсе уезжает на несколько дней.

— И что же продает твоя мама? — спросила учительница.

Я пожала плечами.

— Мама не говорит. Но она всегда уходит на работу красивая. Думаю, она продает волшебные вещи, — сказала я тогда, не понимая, почему учительница поднимает бровь, словно не веря моим словам.

— А кем работает папа? — задала новый вопрос учительница.

— Монстром, — ответила я. — Только это тайна. Не говорите никому.

Она не сказала. Может быть, потому, что школа, в которую я ходила, была частной, а может быть, ей просто было все равно.

Наша жизнь наладилась, и в ней больше не было места бедности и страху. Отец так и не смог нас найти. И мне казалось, что наша семья — счастливая.

Когда я пошла в среднюю школу, мама перестала пропадать где-то ночами, но много времени проводила в салонах красоты вместе с Оксаной. Тогда же я узнала, что у нее появился мужчина. Узнала случайно — увидела из окна, как он подвозит ее домой на дорогом автомобиле, а потом целует на прощание.

— Ты выйдешь за него замуж, мам? — наивно спросила я, когда она пришла домой и, небрежно повесив шубку, прошла в гостиную, где я делала уроки.

На ее губах промелькнула странная улыбка.

— Нет, милая.

— Почему? — удивилась я.

— У него уже есть жена, — загадочно ответила мама.

Только позднее, лет в двенадцать или тринадцать я поняла, кем стала моя мама. Сначала она была эскортницей — сопровождала богатых мужчин на встречах и поездках. Это был так называемый чистовой экскорт. Мама училась на переводчика, поэтому знала два языка, разбиралась в истории и литературе, поэтому могла, как говорила Оксана, стать достойной спутницей обеспеченного человека. А потом, как и Оксана, мама нашла богатого мужчину и стала его любовницей. Содержанкой. Ей не нужно было работать — только следить за собой и по первому его зову срываться и ехать к нему.

Сложно ли мне было принять это? Наверное, нет. Это было словно само собой разумеющееся. Какой-то поломанной нормой нашей жизни. Я понимала, что это неправильно, но ничего не могла поделать. Лишь казнила себя, потому что считала, что, возможно, в этом есть и моя вина. Ведь после побега от отца мама осталась со мной на руках и совершенно без денег и поддержки. Возможно, у нее просто не было другого выхода. Мы никогда не говорили об этом. Просто жили. А что еще оставалось делать?"

"Иногда я чувствовала отвращение: то к маме — за то, что она живет такой жизнью, то к себе — за то, что я позволяю ей это. Но я молчала. Я всегда молчала. Даже когда видела маму со Стасом. Это был их с Оксаной друг — по крайней мере, так они говорили мне.