С отдачей!

С мгновенной болью в отбитой ладони!

Но с каким невероятным удовольствием!

И еще раз! И еще! И еще!

За все!

За свои потерянные мечты! За мою поруганную любовь! За то, что заставил бежать, словно безумную, в другую страну! За то, что чужие люди для меня стали ближе и роднее, чем он, отец моего ребенка! За то, что мой сын уже неделю засыпает без меня! За то, что он ведет себя так, словно я виновата в чем-то! Словно это я нарушила клятву первая, изменила! За его оскорбительное, унижающее мое достоинство, предложение.

За это — отдельно!

В этот момент плевать мне на все, что будет дальше.

Он меня может ударить в ответ, может выкинуть за порог кабинета и сразу — с волчьим билетом из компании, или может,  наоборот, запереть кабинет на ключи и сделать со мной все то,  что способен сделать сильный жестокий мужчина с беспомощной женщиной…

Все может.

Но я никогда не пожалею о том, что ударила его. Никогда.

Азат, наконец, приходит в себя, перехватывает мои руки одной своей, легко ловя их в полете, а затем спокойно ставит меня на пол, впрочем, не отпуская.

Я молча извиваюсь в его лапах, прикусив до крови губу и злобно сопя.

— Бешеная кошка, — неожиданно весело гудит сверху его голос, и я замираю в полете,  сердито сдувая с глаз волосы, чтоб лучше видеть своего палача. — Ничего себе… Наше расставание испортило тебя. Раньше бы ты не посмела ударить своего мужчину.

— Ты не мой! — рычу я, сама не узнавая свой хриплый, словно простуженный голос.

— Твой, — веско роняет он, — не будешь больше драться?

— Если ты не будешь меня покупать!

— Ну… Не обещаю… Говорят, все на свете продается…

— Я — нет!

— Все, — он отпускает меня, неожиданно, я на ногах еле удерживаюсь, и отходит к столу.

Опирается на него , присаживается, скрестив руки на груди, и смотрит на меня… На удивление, без ярости, которая должна была бы быть! Точно должна! Но нет ее. Так странно, что даже я, все еще находящаяся в состоянии боевой ярости, удивляюсь. — Просто у всех разная цена.

— Нет!

— Не фырчи, сладкая, — примирительно говорит он,  и я замираю, видя на обычно серьезном лице ленивую, довольную усмешку. Словно Зверь рад, что вывел меня на эмоции, заставил проявить себя.

— Давай заключим перемирие?

— Перемирие?

Сглатываю, пытаюсь выдохнуть, провожу пальцами по блузе, радуясь, что она такая плотная, и что на мне белье жесткое, специально для кормящих, и Зверь просто ничего не успел сорвать… За ним бы не задержалось…

Тело мое все еще горит, и теперь этот требовательный неудовлетворенный огонь ощущаю внизу живота. И пугаюсь, и злюсь одновременно.

Моя животная реакция на него — просто атавизм, дикость, совершенно не управляемая и жуткая.