Молчит, супится, и я уже готова сказать ему правду, как вдруг.

— Избавься от ребенка.

Пауза после этого заявления заполняется его прерывистым дыханием и моим вскриком. Я прикладываю руку к животу, словно уже кто-то сейчас собирается вырвать самое родное и любимое, что есть в моей жизни. А Никита… Он с таким отвращением смотрит, что в груди все сжимается.

— Что?! Да как у тебя язык повернулся?! — ору я. Меня трясет. Просто в голове не укладывается. Да, да, он должен был обидеться, он мог разозлиться, но требовать хладнокровного убийства?

— Я на днях разведусь.

Мы будем вместе. Ты думаешь, я приму чужого ублюдка? — шипит он, приближаясь, а я больше не могу воспринимать его никак кроме как змея. Предателя. Он просто убивает меня этим. Все благородные порывы сказать правду улетучиваются, оставляя место жгучей ненависти. — Как я буду выходить на трибуны и говорить о святости брака, имея неродного ребенка? А если он будет негром? Каким он будет, Алена?!

Вместо ответного слова, пощечина. Звонкая, хлесткая. У него по щеке пятно расползается, а у меня в груди дыра. И его взгляд только расширяет ее, заполняя пустоту ядом.

Теперь он никогда не узнает, что этот малыш от него. Теперь меня не волнует его жизнь. Он не ребенка моего убить хочет, он меня пытается уничтожить. Как он не понимает, что малыш уже значит в моей жизни? И не важно, от кого бы он был. Даже если бы от афроамериканца!

— Убирайся! Убирайся! Забудь обо мне! Потому что я скорее убью тебя, чем избавлюсь от своего ребенка!

— Ты соображаешь, что говоришь! Я развожусь, назад дороги нет, мы сейчас поедем…

И снова удар! А потом еще и еще, пока руку не начинает жечь, а лицо Никиты гореть.

— Никуда! Никогда я с тобой не поеду! Никогда, Никита! Буду растить своего ублюдка, но он будет только моим. Будет любить меня без всяких условий…

— Пока не узнает…

— Молчи! — перебиваю и настежь открываю дверь. — Молчи, пока не сказал то, о чем пожалеешь. И меня ты этим не обидишь, ты унизишь тот выбор, который мог сделать.

— Я и сделал, только ты понять не хочешь всей ситуации.

— Я понимаю только то, что нам больше не по пути. Уходи.

Никита смотрит долго, не двигается с места, так напряженно, что между нами можно воздух рубить топором.

У меня уже ноги немеют от напряжения, а слезы я держу из последних сил. Потом он как-то резко срывается с места, идет к двери, но тормозит рядом со мной. Поворачивает голову и цепляет взглядом слезы-предатели, все-таки скатившиеся по щеке. Секунда, другая, третья. Меня кроет от эмоций, хочется кричать и броситься в колени. Как же не хочется его отпускать, сказать правду, но уже все решено, верно? Слезы уже потоком стекают, увлажняя сорочку, делая объемную грудь почти видимой.