За него я готов даже убить, ты знаешь, — вспоминаю, как убил ее сутенера в первые сутки знакомства. — Но сейчас я могу подождать.

— Скорее ад на земле замерзнет….

— У меня хорошие связи. Если потребуется, я поговорю с самим дьяволом, чтобы он устроил ад здесь и заморозил его, — поднимаюсь, продолжая смотреть в наполненные обидой ясно голубые глаза, как раз в тот момент, когда лаборантка приходит брать кровь.

— Это все? — спрашивает Алена, как только она уходит, а Роман Алексеевич берет свое пальто. — Тогда спасибо, было очень познавательно.

Я догоняю ее, делаю попытку посадить в машину, но та указывает на наружные камеры парковки.

— Если тебе и нужна публичность, то я ею нахлебалась сполна, — вырывает Алена локоть и шагает вдоль дороги, в сторону метро. Я за ней. Теперь не выпущу ее из поля зрения ни на секунду. Поэтому звоню охранному агентству РЭД, которое и помогает мне узнавать об Алене последние новости.

Алену я проводил до самого подъезда и, только убедившись, что свет в квартире загорелся, а охрана продолжает наблюдать за ее безопасностью, беру такси домой.

Разговаривать с Надей мне не хочется. Поэтому коротко подтвердив ее сплетню, вызывая этим самодовольную улыбку, иду к себе в спальню. Сначала хочу сразу завалиться спать, но на глаза попадается папка, где теперь я храню свои рисунки. И поначалу тянусь к ней, но резко убираю руку и отхожу в сторону.

Затем долго стою у окна, засунув кулаки в карманы, смотря на ночной океан московской иллюминации, думая, размышляя, планируя.

Порой я жаждал избавиться от зависимости, которая убивала во мне все разумное. Вырвать с корнем чувства к чертовке, стереть с лица земли ее лик и жить как раньше.

Но как выжечь из памяти человека, имя которой сидело в тебе уже на протяжении пятнадцати лет? Стало почти молитвой. Стало тайной. Стало самым ярким воспоминанием из детства. Как избавиться от мыслей о той, кому ты поклялся в верности, когда вы были совсем детьми. Сорванцами, так часто убегавшими за забор детского дома. Друзьями, делившими все на двоих. Единым целым.

И на протяжении долгих лет, когда я уже был уверен в смерти Алены, иначе почему за столько времени не было вестей, я сохранил в памяти воспоминания о ней в виде детских рисунков.

Сначала это были просто наброски, потом они оформились в более яркие образы. А с возрастом стали приобретать следы подросткового вожделения той, с кем я мог бы встречаться. Алена, черт тебя дери.

В день свадьбы Алена забрала с собой рисунки после жестокой борьбы. Но даже без них образ из детства был настолько ярким, что я, не бравший карандаш в руки с окончания школы, легко воспроизвел самый первый эскиз Алены. Две маленькие косички. Огромные голубые глаза на худом лице. Поджатые в злобе губы.