Прикасаться к нему было неприятно и страшно, от вида открытых глаз и рта содрогалась душа, хотелось отвернуться, но он заставил себя смотреть, ощущая, как немеют мышцы и вместе с мыслями каменеет сердце. Стиснув зубы, он стал черпать воду пригоршнями, отмывать лицо, и делал это по какому-то внутреннему, но чужому велению. Опустить веки удалось сразу, но рот не закрывался, и тогда он вспомнил, что нужно делать: снял с волос утопленницы тесьму, подтянул и подвязал нижнюю челюсть.

И ощутил, как начинает замерзать, хотя утро было солнечным, почти летним. Руки словно напитались мёртвым холодом, онемевшие пальцы стояли врастопырку. Он спрятал их под мышки, пытаясь отогреть, и будто два куска льда положил: заломило грудную клетку и показалось, что сердце остановилось. Хотелось костра, огня, но даже спичку не зажечь, и всё вокруг скользкое и мокрое, сухой щепки не найдёшь: вся земля как утопленница. Кое-как он сладил с руками, оживив их за голенищами резиновых сапог, прикурил, и от малого огонька не согрелся, но улеглось внутреннее, конвульсивное содрогание.

И вместе с этим чувством будто и время остановилось, не заметил, когда дотлел в трубке табак. Одновременно в солнечном, овеянном красноватым теплом пространстве зазвучал далёкий лай кавказца. Рассохин прислушался, но из-за расстояния было не понять, откуда идёт этот звук, казалось, что из невидимого материкового бора.

Распрямить окостеневшее тело не удалось. Стас завернул его в одеяло, связал крест-накрест углы, поднял и понёс к лодке. Ноги увязали в раскисшей почве, воздетая и согнутая в локте рука заслоняла дорогу, и он ступал наугад, всё время чувствуя, что кто-то идёт следом и повторяет его движения. Он даже оглянулся несколько раз, настолько явственным было ощущение, но за спиной лишь кланялись берёзы, чуть трепыхались на ветру обвисшие «белые флаги» и колотился в воздухе собачий лай.

Лодка обсохла, вода откатилась к кустарникам, и на луговине оставались лишь лужи, кипящие от рыбы. В поникшей прошлогодней траве путались и прыгали, посверкивая чешуёй, крупные щуки, подъязки и рассыпанной серебряной мелочью — многочисленная плотва.

Амазонка спала на донной деревянной решётке, свернувшись эмбрионом, зябла, но чему-то улыбалась во сне. Стас положил свою страшную ношу на громыхнувшую носовую площадку, одеяло развязалось и обвисло. Анжела вскочила, сразу увидела труп, но маска сонного блаженства не исчезла.

— Зарница, — сразу же определила она. — Это Зарница...

И даже не ужаснулась.

Рассохин вгляделся в лицо утопленницы и не узнал отроковицы, приплывшей к нему на сору в резиновой лодке. Но заметил, пока нёс на руках, что лицо её преобразилось, сошла смертная маска, бледность, синие, сомкнутые губы вроде бы обрели форму и порозовели.