– Угрюмый вспомнил Надежду, улыбнулся и добавил: – У нас с Николаем много общего.

В прошлом году из сейфа областной прокуратуры, шифр которого знали всего несколько человек, исчезли дела двух подследственных, и не каких-нибудь карманников, а очень авторитетных граждан города, промышлявших разбоями и грабежами. Имелись данные и о том, что подследственные не прочь были подработать законными убийствами. Судя по тому, как они жили на воле, дела у каждого из них шли в гору и, кроме шикарного «Сааба», каждый из них имел коттедж и кое-какую недвижимость в Греции, куда они ежегодно ездили на пару месяцев с девушками из местного варьете. Частенько ребятишки работали в паре, и поговаривали, что, возможно, их не отловили бы вообще, если бы они не стали расширять круг своих подельников, один из которых оказался сотрудником ФСБ.

В одну ночь прокуратура лишилась десятков свидетельских показаний, сотен фотографий, массы вещественных доказательств и всякого компромата, которого хватило бы на несколько уголовных дел. Восстановить подобный материал в полном объеме было невозможно, и для восстановления в любом случае потребовалось бы множество людей и несколько месяцев усиленной работы. К тому же дела исчезли за день до их передачи в суд, и было неизвестно, как поведут себя перепуганные свидетели на новом витке разбирательства.

Дела из сейфа исчезли не без помощи мэра, которому Николай Радченко за услугу передал двести тысяч долларов. Пропажа произошла в тот самый вечер, когда на первом этаже здания прокуратуры чествовали главного прокурора области. Ни в то время, ни позже никому и в голову не могла прийти крамольная мысль допросить в качестве свидетелей мэра города и прокурора области.

Николай Радченко со смехом высказывал смелое предположение, что прокурор области действовал заодно с мэром. В его предположении имелся свой резон. Чем не версия – после качественного фуршета прокурор в обществе мэра зашел в свой кабинет и без всяких вопросов, возможно за умеренную плату, передал дела городскому голове, который немедленно засунул папочки в мешок и откланялся.

Гордеев прикрыл глаза. Сейчас он выглядел по-настоящему раздавленным. Угрюмый усмехнулся – жалости он не ощущал. Разве можно почувствовать жалость, когда под крепким каблуком сапога трещит головка гадюки? В такой ситуации испытываешь только гадливость.

Наконец мэр открыл глаза.

– Надо позвонить прокурору. Так будет правильнее.

– Звони, если так считаешь, – разрешил Угрюмый.

Гордеев тяжело передвинулся к телефону, помедлив, взял трубку и набрал номер."

"– Захарыч, – неожиданно бодро произнес мэр, словно не он только что метался в отчаянии по комнате.